Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 24 (176), 2015 г.



Светлана Шильникова
Это я

 

*   *   *

Схожи мы. С винтовой, параллельной
Лестницами — нисходя.
Помнишь Чеховского урода-мельника?
Знай, дружище, что это — я.

Это я невзлюбила пряники
Из твоих пожелтевших рук.
Это я загоняла странников
Лаской плевелною в яруги.
Это я, очерствев безвольно,
Окликала старушку-мать,
Утверждая сумой — не голь я,
Чтоб кому-то давать. И брать.

Исходив половину света,
(Даже голость сползала с ног)
Я не знала, что есть штиблеты
Или лапти — для всех дорог.
Предлагаю с последней тысячи
Пол-копейки на черный год.
У меня ты их честно вымучил,
Вытирая со лба мой пот.

Или слезы? Не мельник грубый,
Я сама себя — на шнурки
От штиблет, от лаптей. На убыль,
Нисходя. И не взяв с руки.



*   *   *

словесным задохнувшись ахом,
я в небушко легко молчу —
там беговая черепаха
мчит снег, запаздывая чуть

и ничего уже не важно...
разжовывая пустяки,
платочек высушу винтажный
и руку выну из руки



*   *   *

Здравствуйте, Йося. Оказия. И письмо
Пишется глухо, словно дряной подстрочник
В молкнущем свете лампы. В лице трюмо
Двойственность взглядов, столов, телефонов, прочего

Хлама. Разношенный ламинат
Войлоком сыт, улыбается, множит щели.
Стену тревожит трехстопный соседский мат —
Вот ведь язык человечий — все мелет, мелет:

Спать бы ему, словодельному. Тишина
Мнится пространству комнаты за экраном
Нетбука. Клавиш бубнеж. Каштан
К стеклам наивно жмется. А ночь буянит —

Мусор крутит и в землю ревет навзрыд,
Эту же землю потом посыпает пеплом
Мертвенно-белым (бывает такой?). Болит
Горло, меняя стихи на пустоты плевел.

Не допишу... Возвратиться б теперь к себе
Той, годовалой давности — нетто-брутто.
До свиданья, Иосиф, оказия мнет хребет,
И в чистоту блокнота горланит утро.



*   *   *

Я буду Бродского любить
За то, что он любил другую —
Неприглашенную седьмую —
Я буду Бродского любить.

(Как вытравляемая сныть
В любой земле растет прилежно) —
Отвергнуто и безмятежно
Я буду Бродского любить.

(Как детской ране не остыть
Внутри взрослеющего сердца) —
Всей слепотой единоверца
Я буду Бродского любить.



закат на яузе

Притихла Яуза. Мостки
Укрытием для неимущих.
И над и под — закат, плывущий
В цвет с корпусами заводскими,
В дозвон с трамваями, на дачи
Везущими, в тень (у воды)
Жильцов Немецкой Слободы
Прошедших дней и настоящих.
Наверх выплескивает слезы
Река. Сквозь треснувший гранит
Одну поймать, перекатить
Тревожно пальцами. Но поздно
Спешить, с изгибами роднясь
Воды, текущей между нами,
Рассоренными берегами,
И предзакатность длить, тая
Себя в московских скорых буднях.
На воздух Яузы легло
Заката теплое крыло —
Уверенно и безрассудно.



*   *   *

Мой образ истает свечой магазинной
(Штамповка). Сугроб стеариновый желт.
Столов поминальных напитки невинны —
От сладости коих все глотки сожжет,

Кричащие давеча — дни твои постны,
Подранок и выкормыш правящих мест.
Не жаль — не дошла до отродного роста,
Не жаль положения наперевес

Пустеющей сумки — из ткани протертой
Течет и течет молоко мимо ртов
Грудное — по красной стремительной горке,
Полям возвращая весенний покров.



*   *   *

Мой белый снег похож на Ваш,
Но повторяет лишь границы.
Он как израненная птица
Иль королевский младший паж.

Следы, стеревшие невинность
Его цветов, его границ,
Имееют очертанья лиц,
Ушедших тихо в неизбывность...



наводнение на яузе

Полоскали женщины белье
Из окон, не выходя из дома,
В Яузу выплескивая все,
Что таилось на душе укромно.

Полоскали холод и тоску
Вечные военные невесты,
И скреблись о жесткую доску
Вдовьи закатившиеся песни.

Наполнялась стылая вода
Солью обретенного сиротства.
Прачек бесконечная страда
Открывала время судоходства.

Вдаль неслись сошедшие с белья
Бабьи нескончаемые слезы.
Речка вытекала за края,
Рощицы смывая под откосы.

Истирались простыни до дыр
В мартовское утреннее пекло.
Так топило весь московский мир
Наводненье прожитого века.



*   *   *

Я все ж поговорю с кустом.
Он выпустит свои колючки,
Своим же трепетом измучен,
Своим же духом опоен.

Безъягоден. Его цветы
Как сИроты — по переулкам
Сметают, потчуя охулкой
Седые дворники. На Вы

С кустом раскланиваться гоже.
Средь сонной зимней белизны
Зеленые листы честны
И, тем яснее, безнадежны.

Безнадобны. Весь разговор
На пар дыханьем переводим.
И я одна. И ты безроден.
Но оба живы до сих пор.



*   *   *

Марине Цветаевой

На фотографии смотрю,
Пытаюсь облик Ваш представить —
                                              отчаянно,
Вас, ту, к которой я стремлюсь.
                                             Окраинно
Я попаду в Ваш век
И буду изгнана
Как одинокий человек,
Ушедший из дому.
И по тяжелым берегам,
Весной, не вплавь еще,
Отбросив стыд, не помня храм,
Ища пристанища,
Беру траву, листы и хлам
Из прошлой осени —
Все в дар московским куполам
В весенней просини,
В дар окольцованным рукам,
Посуду моющим,
В дар металлическим крюкам,
Веревки стоящим...



*   *   *

Что ж — обычно, тоскливо.
Ибо так тосковать
Означает — на дыбе
Не стенать — целовать!
Не в последний, но в первый
Раз — смирение губ.
Сок прощального клевера
Бессознательно люб,
Доверительно сладок.
Все изменное в нас
Выпускает осадок
Как гнетущий балласт.
Оттерзаясь на ложе,
Оттоскуя на бис,
Я влюбляюсь, о Боже,
В белый девственный лист.



*   *   *

она заглядывала за зеркала,
высовывая язык, оставляла автографы,
нашарив рукой отраженья, ткала
немое начало кинематографа
и равенство рифм принимала как дар,
данный взаймы на исходе возраста,
и этим училась держать удар
в неопалимом остатке воздуха.



тень их…

Тема в тему. Свечка стынет.
Не смыкаются уста.
Убиенным и поныне
Снится дом, трава густа.

За деревьями — дорога,
Камень — пыль, куст — ложь.
Не услышать, не потрогать.
Смех — сор, плач — грош.

Перебивка, перекличка.
Тень — их — во — мне.
Голову цветок в петличке
Скло — нил — к — земле.

Безыскусно выпью водки...
Барабан в ушах поет.
До коленей путь короткий —
Даже летом голый лед.



*   *   *

и когда, наконец, затихает боль,
вдруг становится шарканье все слышней —
то ли дед идет в свой последний бой,
то ли бабушка нянчит горшочек щей.

словно детство расстелено, как постель,
на которую прыгаешь свысока
с шифоньера, (окликнутая — пострелка)
решая ошибочно — ход с мыска,

с онемевших цыпочек. наугад —
травяное, снежное полотно
под тобой, отлетающей в вешний сад?
и не дай господь, чтобы «все одно».



вина

Стар. И имя твое горчит —
Горошину разжевать
Перца черного. Не молчи,
Зашивая меня в тетрадь.

Не окуривай табаком —
Беломор? Как в одном из тех
Коридоров, где бился лбом
Страхом вызванный детский смех,
Мирно спал молодой отец,
Не снимая с себя шинель
И взметая пустое ц-ц-ц
Пальцем в небо. Идем в постель —
И разобранна и нежна —
Сделай пять волевых шагов,
За косички мои держась,
За пульсирующую кровь
В размороженных вмиг висках.
Только стриженная «под ноль»
Я сегодня. И кровь густа
И не бьется, свернувшись в боль
Постоянную, в тонкий писк
Вечно ждущего корм птенца,
Вдруг взлетевшего в небо мглистое
От земного тепла отца.



*   *   *

За это время и за то
Я пью прокисшее вино
Из двух стаканов. И цветка
Срываю молча тоже два.
По двум дорогам я иду,
Босая, к брошенному дну,
Оставив пару каблуков
Для той, что по одной готова,
Не избранной, ее избравшей,
Прожить, не числившись пропавшей.



*   *   *

Пою — молитвами твоими.
Не поучаю, а учусь.
Спеленута наполовину
Виной. Я сердце приручу
Свое. Пусть бьется монотонно,
Тактично-глухо. На разрыв —
Взбивая дни, взмывая к кронам...
Довольно! Сданные в архив
Непроходимые тревоги
В костер чуть дышащий летят.
Я распадаюсь на предлоги,
Спеленутая, как дитя.

На ленте розового цвета
Вердикт — девчонка и жена.
Законная — как хвост кометы,
Влюбленная, пока жива.



*   *   *

К этой встрече она подбирала пальто:
цвет, материал, фурнитуру.
Переживала, а сядет ли по фигуре?
«Дайте вот это,
                нет, дайте, пожалуй, вон то».

К этой встрече она подбирала чулки:
цвет, материал и ажурность.
Переживала, а сядут ли по фигуре?
«Дайте вот эти,
                 нет, дайте, пожалуй, другие».

К этой встрече она подбирала очки:
цвет, силу диоптрий и квадратуру.
Переживала, узнает ли по фигуре?
По жесту ли,
               (по движенью руки)?

К этой встрече она подбирала духи,
К встрече, случившейся в той, незамеченной жизни.
Думала, запахом новым прошедшее сбрызнет
И на сегодня — до завтра
                                 себя воскресит...



обложка

...те струны были твоими следами,
наполненными водой.
После каждого молвленного «до свиданья» —
Читай по губам — изгой,
Ничья, потерянная, как книга
Вне своей обложки —  в метро,
В трамвае — аккорды разрывно сыграны
Или выпиты как мерло
кислое, терпкое — цветом зарева —
Рассветного: пей да бей
стакан, по стакану  соломенкой — камерно,
или еще налей...



*   *   *

На пианино руки положу.
А пианино катится и плачет
Тем голосом, который не утрачен:
«Я за тебя все ноты отслужу
Само — под пальцами!» И рама — на разрыв,
И молоточки бухают по струнам.
Но черно-белым в этом мире трудно,
Закамуфлированном. В поминанье ив
На тихой Волге (выпусти, река),
Мой дом, остекленевший и забытый,
Оставленный как будто неумытым,
Разобранным. В неверие шагаю,
Где черно-белый пудель «шаговит»,
И клавиши взлетают и спадают...
Но пианино ждет меня у края
Оврага, в котором поминанье отзвучит.



игра

Ты от меня не уходи —
Я голос твой не искалечу.
Жаль — укрывать сегодня нечем.
Настигший обертон седин

В полночный ноль — морозность дрожи,
С запястья падают часы
На гулкий кафель. Дни часты
И остры — частокол острожный.

Заблудшая, иду к утру,
Где на квадрате черно-белом
Выхаживает королева
(Я только цвет не разберу).

Вперед, назад, диагонально
В окружной ватной пустоте,
Живя репризами потерь
И послесловьем повивальным.

Какая скорая игра!
Мельканье отрешенных пальцев
По доскам, клавишам. Не пятясь,
Не вопреки — благодаря.



*   *   *

Слова свои бросаю в воду
Последние. Даст бог, не я
Восторженные — о природе
И вечные — у алтаря
Произнесу, промчу ,проплачу.
Слетятся сотни воробьев
На крошки мокрые, на сдачу
В утиль — неговорящих слов.



*   *   *

отошедшей от слов,
как от окон испуганный нищий,
поминая свой кров,
обнимая водой пепелище,
обметавшее взгляд —
по себе ли дорогу пою:
возвращенкой в посад
или беженкой в парк на скамью

скрип подошв лубяных
по немыслимо чистым прудам
здесь не знают иных,
здесь не помнят, себя оправдав
голубиным пером,
встывшим в лед отболевшей строкой —
в этом шаге сыром
обретенное слово «покой».



*   *   *

Шлюзово — берега вдоль
И поперек себя:
Птицам не ведом кроль,
Слету крылом о рябь
Вод заключенных. Клюв
Мякиш поймать готов,
Сдавленный долгим лююю,
Шшшь... повелась на зов
Плакальщиц. Жадный хор
Всласть над землей отпел
Птицу, с чертога гор
Сбросив в речной пробел.
Но, тишиною став,
Вымолчу полынью —
Не на лету, так вплавь
Я о тебе спою...



между

Между Мариной и Арсением
Качался стол
И складка, вздернутая временем —
Сошла. Отвел.

И зеркала по залу строгому
В пытливый ряд
Построились, слепя дорогами,
И ужин длят.

Макая каждого в отдельности
В цвета чернил —
От красного (в попытке ревности)
И до белил,

Сливаясь с книжным междустрочием:
Словам — уста
Поэтов — грех чернорабочий
С двух
Сторон
Листа...



*   *   *

Даруй ей дом, где Бог хранит лицо
Ее отца и матери кольцо
На безымянном, луковую гроздь
Над письменным — вполоборота: «Брось
Черешневую косточку, держи
Живую ягодку» (сок брызжет). Рубежи
Перебирают пальчики: в пыльце
Взрослеют платья, примеряя сцен
Досчатые гримасы и туше
Пострунное в доверчивой душе.

Не гору — дом. В нем песен не поют,
Льют керосин и плакать забывая,
Вьют нить морскую, не переставая
Зубами теребить телесный жгут.

Тех дети плакальщиц, мы помним наизусть
Конец горы, растасканной по судьбам,
Рассаженным по вкруг стоящим стульям,
В пол ввинченным измеренностью чувств.



*   *   *

Услышать тишину, в которой жив
Наследственно, в которой мнутся плечи,
Седеют волосы, и каждый миг криклив,
Как лавочка, скрипящая под речью

Спустившихся на землю стариков,
Безлифтово, с глухих пятиэтажек,
Пересыпая бремя «Будь здоров!»
Со временем, когда уста все влажны —

Единым словом. Слово, догони!
Ударь меня в висок, упрямо левый,
Чтоб я забыла — за стеной старик,
(Стеной — спиной) не слышащий запева.

Меня, устало ждущую конца
Немого фильма с пьяненьким тапером,
В котором отслужившего жильца
Живая тишина отпустит скоро...



*   *   *

Пусто — это когда
Нечем себе ответить.
Хлещут с высот года
И налагают вето
На продолженье. Риф —
Рифма, как рыба с брюхом
Вспоротым, отпарив
В волнах, парит над духом
Следом взахлеб кровя,
Солью стирая алость —
Вышедшей за края
Воздуха не осталось.



новобранка

И никого. Только зданий колонны вдали.
Ближе — холодной и опьяневшей чеканкой...
Я — новобранец. О, женщина-новобранка.
Лишь бы одели и внутрь тепла отвели.

Шалью бы крылья сложила — берите в расход,
Может, сгодится перо на какую подушку?
Мне же взамен дайте чая горчащего кружку,
Можно без сахара. Милостью ваших щедрот

Тоже чеканю — в челнок заряженная нить.
Разве живая ломается? Гнется и хлещет.
В наволочке бесподушечной маются вещи.
Есть ли надежда свой срок до конца дослужить?

Я дорожила, как если бы в руки-кольцо,
Ноги — в опорки гнилые, на сердце — гранату.
Только сорвали. И развернули обратно,
Бросив-кру-гом! Улюлюкали, топали, цокали.

Так, с разворота, и шла, покраснев до гола,
Бойко чеканя. А с неба смотрела другая,
Все не ломаясь. Другая — навстречу с трамвая,
Шалью на плечи сложив два отросших крыла.



*   *   *

Ты будешь жить один в краю кидал,
Карманный нож точить о камень серый
И наблюдать, как пьяно солнце село
На отмель сонную близь остролицых скал.
И гальку вынимать из башмаков.
И чайкам скармливать чужой забытый ужин
На тлеющих углях. В соленой луже
Ушные раковины полнить до краев
Ее молчанием, подручным каждый час,
Вдруг различая — за плечами город
С шампанским полосканьем в стертом горле
И с красноречьем рваных теплотрасс.



*   *   *

О том, как скучаю и как выедает тоска
Последний бесснежный предел круговой карусели —
Не вслух... растирая во взгляде фальшивость песка
Под мелким дождем, разбивающим прочность панелей

Высотки московской. Грудное кормленье детей
(Одно бы детей...) отнимает словесные узы.
Была я в беспамятной жизни бездумным рантье,
А ныне — беспечная бабочка с вверенным грузом

Любви и поденщины — не обесценить, не сбыть.
Все ж в зиму до срока ушла, до ревнивых каникул —
Случатся ль они? От дверной отрываясь скобы,
Теряя этажность, себя забываю окликнуть...



Жалейка

Растерзали утро на лоскутья —
Каждому и никому.
Раздарили смертным перепутья
Перепутавшиеся. В суму
Горя натолкали. Кто-то вышний
Вынес на раздавленных руках...
Я лежу под облетевшей вишней
И не помню, что такое страх.
На косичках ленточки алеют
Шелковые. Гладью по вискам.
Тянет отрешенная жалейка,
Поминая друга и врага.



Сон

Мне угомонные сюжеты
Как вытяжки из трудодней
Пеняют. Строки на манжетах
Застиранных — до дат видней.

Система коридоров гибкая.
На каждой двери — креп-сатин
Не дрогнет. В каждую — ошибкою
Оправданной вхожу. Сквозь дым
Прощально — горький ли, венчальный,
Портреты хрупкие молчат
И скатерти в тазах крахмальные,
Диванов кожа горяча.
Обивка прошлого потертая
С изнанки выглядит бодрей.

Стою в линялой гимнастерке я
Меж креп-сатиновых дверей.



*   *   *

 «Ибо ладонь — жизнь».
М. Цветаева

...А на левой ладони чуть тлеющих нитей узлы
Развязать я пыталась, вгрызаясь в присохший задаток,
Запоздало, но не разрешая ладони остыть
И не выдернуть правую, рукопожатием смятую —

Всплеском тонущих. Дни нарезали ломти
Полухолода — полутепла. Распахнуться б однажды
И зависнуть над родиной и никуда не ползти,
Не лететь, обмирая, и не любить, и не страждать.

Поплавком по течению или по нраву волны,
Ничего не боясь, никого не неволив собою...
Распускается вязь, на которую обречены
Первым прерванным криком, едва приготовившись к бою.

Зеленеет трава в опрокинувших небо дворах.
И на клумбах бархотки оттенками желтого — блики
Забубенного лета, спалившего горло до тла,
Нас оставив в рубахах живых из тугой повилики.



*   *   *

Что ж говорить, когда равны слова
Распущенные в будничном потоке,
Нам, призванным межкомнатно сновать,
За сентябрем срываясь быстроногим —

Пока еще окрест звенят листы,
И лаковой вагонкой пахнет вечер,
Пока еще не вольны отпустить
Стихающее летнее наречье

В путь саночный — из перелетных пут,
Крылом и ягодой, вращающейся в клюве
До времени, пока не разгрызут
И сладкий сок прошедшим не отлюбят

В разминовенье дней ... —
Ракушек след
На травах южных ветры затоптали,
И ныне осень, воздух приодет
В плащи из облетающей потали.

И в ясность утр вплетаются дожди,
Раздумчиво зашептывают раны
И гладят головы, и время позади
Молчание свивает филигранно...



Угольки

Караулю весь день угольки
У разбитого ветром камина.
И зову повзрослевшего сына,
Чуть качая колени. Легки

Прогоревшие за ночь дома,
Отлетевшие с них сновиденья.
И молитвы бессильные — тени —
С тех коленей в золу, в закрома

Прокаленные. Жаждой жива —
Не напиться. Условно омыта...
Лишь стучат по пустыне копыта
И деревьев погибших хорал

Где-то там, вдалеке — миражом
Или эхом — сквозь дым и рассудок.
И огня бесноватая удаль,
И как будто весь мир обожжен.



Яндекс.Метрика