Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 14 (271), 2017 г.



Максим ЕРШОВ



СУМЕРКИ



Максим Ершов — поэт, критик. Родился в 1977 году. Окончил Сызранский политехнический техникум по специальности "техник-механик". Публиковался в журналах "Наш современник", "Москва", "Юность", в газете "День литературы". Лауреат журнала "Русское эхо" (Самара) за публикации в области литературоведения и публицистики. Член Союза писателей России. Живет в Сызрани.



В ПРОШЛЫЙ ВЕК

 "...Так, с годами улики становятся важней
преступленья, дни —
интересней, чем жизнь; так знаками препинания
заменяется голос. Хотя от тебя не дождешься
ни телескопа, ни воспоминания".
Иосиф Бродский

Постепенно действительность прекращается.
В недействительность
съезжает уже не жилец,
возмущенный квартплатой и фибрами всех желез,
а сама квартира —
сами стены картины мира.
Поеживаясь, мы обживаем сомнительность.
Так что черт бы с ним, с телескопом.
Но Вы неправы насчет воспоминаний.
Презрев очевидное, в поэзию валят и скопом, и с колом,
и кое-кто в виде голом.
Но на оплеванных ступенях пути
с выбитыми (иногда, как зубы) именами
БРОДСКИЙ, докладываю, в холе и в чести,
и по всем статьям, как выразился бы судья,
сие — присутствие небытия в голосе бытия,
о чем так часто пронзительная минута
закатывает глаза в общаге Литинститута.

Да, мэтр. Галактика есть интернет
Бога; скорость сети еще более отрицает свет.
И если внимательно смотреть на часы,
как на весы между большим и налом,
то палки чаемой нами в 80-е колбасы
критически обернулись дубиналом.

Словом, сифилис философии прогрессировал
                                                           обратно Гегелю.
Ницше облаял время на 150 лет вперед.
Французская философия, разойдясь
                                                           по фунту и шекелю,
обходит умолчанием сакраментальное...
Но у ворот
будущего по ту сторону грядущего
она скорбно отверзнет фиолетовые уста,
покорная, впрочем, взгляду съядущего
нас прободного ленточного глиста.

Да, бабы все те же, мэтр: прилагательные
к существительному.
Это P. S. И, к отверстью в броне бытия —
притягательно
действительному —
приблизившись может быть, я,
выражаясь понятным Вам языком,
соберу на ладони бумажный ком
строчек нечетких
и кину, с пометкой "хочу в прошлый век".
Вы поймете. Привет Кузнецову.
                                               На гамбургских четках —
не делятся низ и верх.



*  *  *

Ну так что мне сказать вам? Голова
полна несказанного, как размовленье, плова.
Солнце праздника сядет. Фанфары гремят неплохо.
Но, конечно, это не я верчу жернова
Востока и Запада. Впрочем же, реал политик
двух величин сама не знает причин.
Фанфары, родные. В политике ты паралитик,
в экономике — стоик. Терпила среди дурачин.

Но сейчас не об этом, а до какого места
падает тень разлуки меня со мной.
Да какого черта. Однажды кулак сомнет
кулебяку жидкого, как размовленье, теста,
и сквозь пальцы полезет остаток сухой науки.
В перекрытых дворах, быть может, пахнет жильем.
Не протянем ноги, значит, протянем друг другу руки.
Переживем.



ПОГРУЖЕНИЕ

"В ушах раздается некий бесстрастный голос,
считающий: раз, два, три..."
Иосиф Бродский

Если титаник резко пойдет ко дну,
(как аэробус весной в нерасцветших Альпах),
очевидная нелепость конца повергнет нас в шок.
Отмечая вертикуляцию новости в наших скальпах,
– Господи, — бормотну,
– как океан широк!..

Сколько еще прозрений встречает нас
в сей глубине — волн ледяных пластами?
Голова моя, вздыбленный ананас,
вот он, момент все поменять местами!

Надо добыть себе неба, как нежный крот
делает. Ведь сколько не трепыхайтесь, герр,
с поезда прыгают задом наоборот!
Отмечал Хайдеггер.

Нам остается один в своем роде взгляд —
большущий, равный, наверное, океану,
ибо титаник, будь он тысячу раз заклят,
не тормознет, конгениальный туману

правильных бирж. Вот он блесной мелькнул,
(как аэробус на пересеченной местности)...
Я задушу тебя, милая. Полчища добрых акул
зря изготовили камеры к пиру телесности.

Просто смотри. Океан затягивает мешок
над головами. Исчезновение будет быстрым.
Звезды сошлись в горловине. Просто считай, дружок,
что и они были подобны искрам.



*  *  *

После моих стенаний и страха. После
пролитого вина, вокзала возле.
После — молодости. До — решенья
взглядом прямым молчанье к губам пришей мне.

В темной воде, в реке, на плывучей сени,
лебеди в черном двухмерные сводят тени
с тенью моста, чей замысел тонкий познан...
Что-то подсдал я. Видимо, буду послан

в будущее. Нести на дрожащих лапах
ревность кавказскую, счастье, испанский запах,
голос — звонок тибетский, дыша. И слева
впитывать грудью твое винтовое небо.



КАПИТАН

Готье, Бодлеру и т. д.

Без мыла не влезешь в это сито.
Партия нарко звучит разбито.
Партия будней — тоже порно.
Партия альта всегда бесспорна.

Но струны все крепче, струны звонче,
и пусть говорят обо мне: "да вон че",
я — броненосец, кобель, паскуда.
Но струны вот эти во мне откуда?
Партия моря, орган, жестоко.
Но в полдень глядит острие флагштока...
Но — красота того, что верю.
Но мой капитан взошел на рею.

Верить — так реять. Камзол — так розов.
Но мой капитан не стрелял в альбатросов,
но в море распишется только гений,
только десятком своих крушений.

Море без альта — слеза без соли.
Мой капитан исполняет соло.
Я вас не слышу! Я только внемлю.
Но мы и вдвоем отыщем землю.



ЖЮЛЬЕТТЕ ДРУЭ

 "Я хочу быть тебе верным другом…
ничего не требующим,
как ушедший из жизни человек…"
из письма Виктору Гюго

"…Миленький мой! Мой миленький!
Чувствуешь ты? Осилим мы,
бездну твою, сомнение,
прозу твою и пение…

Помни и знай наверное:
всюду с тобой я первая —
тень ли твоя? молчание?
или строка начальная?..

Ждут поезда и пристани.
Мой небожитель истовый,
мы возвратимся, вырвемся!
Стань за плечо — от выстрела…

…В гулкой земле (уютно ли?),
в разных с тобой каютах, мы
вдаль поплывем… Да здравствует
эта любовь и Франция!..

Сердце мое — твой градусник.
Хочешь — разбей от радости.
Миленький мой! Мой миленький,
письма храни…"

– как вынесла
она железную поступь памятника —
пяту Виктора Гюго?




*  *  *

Мы вновь ощущаем привычное жжение.
Суть наших занятий сложна: поддержание
режима, в котором свое отражение
рождает в нас ржание.

Так жжется режим поддержания радости,
все портят лишь слезы — по-детски солененьки.
Мы эгоцентричные мыльные радужки
на срезе соломинки.



СТРЕКОЗА

Одна красивая девочка,
на зависть разумная девочка
и слишком хорошая девочка
боялась любить людей.
А только любила Боженьку.
А людям она не верила,
считала лжецами гадкими и...
боялась любить людей.

Она проживала с кошечкой,
мечты доверяла зеркалу,
делила любовь с фиалками
и постила ерунду.
Всегда оставалась девочкой,
пристрастной и острой девочкой,
хранящей все чувства женские
обернутыми в слюду.

Она возвращалась в башенку,
любила себя любимую,
молилась в уюте истовом,
и верила сверху вниз.
Себя утешала мысленно,
потом одаряла численно...
Но стала тоска ползучая
садиться к ней на карниз.

Она уж давно приметила
и эту тоску приветила,
и стала с ней жить пронзительно
и горюшка наживать.
И всех поучала: Радуйтесь!
к себе поднималась медленно;
крахмальной тоской, как простынью,
стелила свою кровать...

Однажды мы все услышали:
она умерла, нетленная;
в оконце послал ей Боженька
спасительную грозу.
И в башне ее, в обители,
окрестных вселенных жители,
когда мы вошли, увидели —
красивую стрекозу.



НА РОЖДЕСТВО

И — рассинело. Вечность прошла,
белую тишь сотворя.
Не запирая, пойду до угла
словно до января.

Скотчем прилажу фиалку души
к дереву (держи, ствол!),
а ты, ты, маленькая, дыши,
впитывай Рождество.

Эхо, ветвистое эхо двора,
стой, помолчим всласть —
пробке шампанского сердца пора
грохнуть, лететь, упасть.

Грохнет, докатится… Отхлебну.
Господи, все хорошо!
Дай я фиалку назад заверну
в шарфик свой… и — пошел.

Все мы когда-нибудь станем нежней
на острие лет
и на расшатанных шпалах дней
сможем найти след,

не спотыкаясь — пойдем от угла,
просто из января,
чтоб рассинело — и вечность прошла,
белую тишь сотворя.



ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Ты знаешь, вот эта синеватая тень под глазами
ручается: уже хоть что-то, но смыслишь в жизни…
И поздно жадничать: отвечать в смс "я занят",
делать вид, что еще есть в жизни хоть кто-то лишний.

В одиночестве нашем хватает турецких курортов.
Громогласного смеха, что цепью тоски обуздан.
И не знаешь, куда донести свой затратный остов,
неужели — только не смейся — в у-богий Суздаль?

Купюры в твоих карманах — то слезы Бога.
Чем больше — тем горше, по самым последним меркам.
А может быть — в зону? Не в зону ль ведет дорога,
в конце которой Он ждет тебя, исковеркан?

Не бойся, не страшно. Теперь торжество осознанья
нас делает тише, послушней, светлей и выше.
В окошке есть плац, намокло на тросе знамя.
И чувствуешь кожей, как лебеди ходят по крыше…
Не мы отдышались навзничь, то она отдышалась:
на замерших лицах исправленные скрижали
теплятся… Милая, молодость просто шалость —
пухом проходит в кольцо оренбургской шали.

А бессмертие пахнет кофе, скрипит диваном
и монеткой гулкой катится прямо к щели.
Понимая все это, становишься просто пьяным,
окунаешься в нежность, полную, как прощение.



ЛЮБОВЬ ЗЛА

Твои лесбиянки (да слушай!) меня достали.
Сосцы их — резцы, обмакнутые во мглу.
Но пуще всего — язычки из дамасской стали
карябают жизнь (да слушай ты!) по стеклу.

Добро бы, они сосали тебя все вместе
раз в год, да была б ты — пластмассовый леденец,
но ты, безусловно, тончаешь в каком-то месте,
и кровь твоя может кончиться наконец.

Я снова тащу холодца и гематогена
из лучших, природой созданных толстяков.
Подумай: в рассеянье этом — ты мгновенна,
наверное, даже мгновенней моих стихов.



У ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Двадцать тому назад перекидной
мост станции Сызрань-2 между Слободкой,
видавшей виды, и бетонной стеной
базы-78 спасал влюбленных. Водкой
торговали везде. И с блеском снежинок в очках,
целых, однако, после 0,5 на дискотеке
я провожал тебя в этаких горячках —
по перекидному, как по гитарной деке
или просто — по музыке. Тонули родные места
в синих созвездьях фонарей 20 века,
а мы сливались в объятьях — единая веха,
из двух, делящих трудный возраст Христа
почти поровну. Поэтому в том декабре,
грудки твои, словно эхо товарных вагонов,
твердели от холода. Свежесть смешивала амбре
с нестойкой помадой, пачкавшей время оно в
ярко-красный — в дальнейшем стираемый на крыльце
варежкой. А в темной требухе барака
что-то еще невиданное в лице
проступало ко мне из мрака.

Чудо длилось месяца полтора.
Но еще и будущим летом,
ты хихикнула, увидав меня в шесть утра,
с выраженьем лица кабинетным.
Двор в июне хорош. И дорожка тебя повлекла
в дальний угол, лишь только хотел начать я,
что барак сей — пень древа, что на ветвях его росли облака,
словно души твоих родителей в год зачатья...
Ты ушла, решив тогда же, что я дурак
или поэт (эта дилемма никогда не бывает ясной).
А над станцией Сызрань-2 разливалось плазмой
солнце, под кусты и заборы расшугивая мрак.

И возраст удвоился. Этакой вещью из себя
выходя третьим, и, казалось бы, последним сроком, —
ну как тут иначе? — я встретил тебя,
не будучи чужд ностальгии и проч. порокам.
Надо отдать тебе должное, метаморфоз
был налицо, овладевая взглядом:
фото из Турции, плазма, гербарий роз
и проч. эпохи работы тебя завскладом.
Как многие люди на своем веку,
в карих глазах топя поплавком усталость,
ты пристрастилась к минету и дешевому коньяку,
но книжку мою, конечно, читать не стала.



*  *  *

Когда уходит друг — останови,
не стой в дверях подобьем истукана.
Быть может, он хотел твоей любви,
а может, просто чаю полстакана,
а может быть, ответа на вопрос,
как дальше жить, когда так одиноки
мечты людей... А может, друг твой нес
мерцанье "Я" на сгорбленной треноге
обычных плеч под курткою... И вот
он этим "Я" мгновенно поперхнулся —
уходит он, как пес, втянув живот,
в карманах сжав непринужденность пульса,
и думает, от слов твоих прозрев,
и думает, дыхание глотая:
"Наверно, я задел какой-то нерв,
чуть обнаженный... Истина простая
лежит в необходимости звонка,
звонка: он предварительная ласка...
Как дальше жить?.. Как все... Теперь опаска
меж нас как лед сентябрьский тонка..."
И он не обернется — от стыда
за вас обоих и за эти мысли,
за то, что нет тропиночки туда,
откуда родом души ваши вышли,
за то, что вот — расстегнутый, понес,
за то, что все же хочет обернуться,
за камень твой, за эту качку слез,
застлавших так, что как бы не споткнуться...
Чего стоишь ты, дерево? Нельзя
уже позвать и некогда обуться.
В отличие от времени, друзья —
(беги как есть!) они могли б вернуться.
И только помни, помни этот взгляд,
не экономь в объятьях неумелых!
Ведь так же только Небо, говорят,
хотело б нас встречать в своих пределах.



СОЛНЫШКО

Когда все кончится победой,
а может, громкою ничьей,
и буду я лежать, блистая
улыбкой выпитой бутыли,
ты наклонись и мне поведай,
сжимая пальцами плечо:
– Ау, герой! Ты что не видишь —
деревья в панике застыли!..

Пусть поцелуй закроет небо,
чтоб небо снова стало шире,
чтоб с места тронулись деревья
и воспарили облака.
Каким чутьем ты знаешь недра
и знаешь все о горьком мире
и почему так пахнет медом
твоя прохладная рука?

Откинешь волосы и сумку,
раздвинешь бред унылых штор,
поправишь сутолокой туфлей
начало мартовской капели.
И словно детскому рисунку,
я буду верить с этих пор,
что жизнь — как солнышко в шампанском,
все ждет, чтоб мы о ней запели...

Иллюстрация: К. Моне



Яндекс.Метрика