Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 43 (300), 2017 г.



Людмила САНИЦКАЯ



ПЕРЕДЕЛКИНЦЫ СЕГОДНЯ



Людмила Саницкая — кандидат медицинских наук, врач высшей категории. Занимается литературой в течение многих лет — пишет лирические стихи, очерки, биографические эссе. Автор шести поэтических сборников и книги мемуарной прозы "Вверх по ручью". Публиковалась в журналах "Юность", "Простор", международных альманахах "Муза", "Связующее слово", "Золотое руно", "Зарубежные задворки" (Германия), альманахах "Московский год поэзии" ("Литературная газета", 2013 г.), "Синева на крылах", "Небеса любви", "Краски жизни", "Стихотворный светоч", "Мы рождены для вдохновенья", "То пятое время года", "Судьба России", "Витражи". Публикуется в периодической печати, постоянный автор литературной страницы  "Медицинской газеты". Людмила Саницкая — член Союза писателей России и Международного сообщества писателей России, Союза писателей ХХI века, член Литературного клуба "Московитянка" Центрального Дома литераторов, Литературного объединения Центрального Дома ученых "ЛИТО на Пречистенке". Является лауреатом литературных премий им. А. С. Грибоедова, М. Ю. Лермонтова, С. А. Есенина и М. А. Булгакова, номинант премии "Писатель ХХI века".



Валерий Михайлов

Валерий Михайлов — один из первых моих соседей по Дому. Высокий, большой, в ту пору еще не совсем седой человек, было ему тогда всего за пятьдесят, суровый, молчаливый. Оказалось — поэт нежнейшего лиризма и крупный прозаик, отразивший историю казахского народа в своих больших и серьезных книгах. Потомок русских спецпереселенцев, выживших после депортации тридцатых годов, он родился в Караганде, в Казахстане. И его безусловная русскость, с одной стороны, и безусловная же причастность к трагедии казахского народа, вместе с которым выживали его родные в дни тяжелейшего голода, не могли не сказаться на его творчестве. Его роман "Хроника великого джута" — об этом. Лишь одна эта книга, переведенная на множество языков, вошедшая в программу казахских школ, позволяет считать автора классиком литературы.
Но мне особенно близки его стихи. Не только строгость формы, точность образов. Еще то, что не поддается определению, что созвучно чему-то своему, личному, потаенному, отчего появляется ком в горле. (Да, и мои предки были депортированы из Сибири. И тоже в Казахстан, где я родилась.)
Права Надежда Мирошниченко, поэтесса из Сыктывкара, известная со времен советских, когда говорит о книге Валерия Михайлова "Пыльца", что "все, что потом будет названо классикой, уже сегодня есть где-то рядом с нами. Просто мы привыкли думать, что классика — это то, что находится где-то там, за чертой нашей земной жизни. Но ведь рождалась-то она в жизни земной. И сегодня рождается".

Он вспомнил степь, горячий лик небес,
Клубки сухой травы, волну печали
И вопль немой: "Зачем, зачем я здесь?" —
Все, что судьба дала ему вначале.

В тот миг душа, рыдая, поняла,
Что родина, как миф, недостижима.
Лишь речь родная сына приняла,
Все остальное прокатилось мимо.

"Земля чужая, я ль тебе чужой,
Когда тебе впервые удивился.
Земля родная, я ль тебе родной,
Когда я на чужой земле родился.

О, детства сон и невозвратный след,
Тоска по родине, как кровь сырая.
Полуседой, на твой пречистый свет
Вернулся я. А вот зачем, не знаю".

И во всей его лирике сквозит нота трагизма — идет ли речь об ушедшей матери, потерянном любимом человеке или о родине. Валерий Михайлов — патриот России в первозданном, не опошленном значении этого слова.

России — нет? Россия вечно будет!
В нас кровь ее, а это не отнять.
России в нашем сердце не убудет
Ни на частицу духа, ни на пядь.

И ему, усталому, грустному, настоящему — веришь.

Ангел мой, ты от меня устал,
На ветру моем хрипишь, простужен…
Жизнь свою небрежно я листал,
Промотал, что было, просвистал —
И тебе лишь только нынче нужен.

Это стихотворение из бесспорной классики, его нельзя не заметить, не запомнить.

Хочешь, я тебе сейчас спою
Песенку одну, совсем простую,
Тихую, невидную такую —
Ну, конечно же, про жизнь мою,
Что прошла, конечно же, впустую.

Тут хочется сразу броситься в спор, в возражения, в уверения и т. д. Но — не надо, пусть будет за кадром. Ведь ясно же — это право поэта.

Ты ж подпой мне: баюшки-баю,
Чтобы не ложился на краю —
Я не лягу, я не протестую,
Я уже бескрайнее пою.

Много лет Валерий Фёдорович был главным редактором литературного журнала "Простор", одного из признанных "толстых" советских журналов, его еще многие помнят. Высокий художественный уровень авторов, пишущих на русском языке, живущих в Казахстане — и не только (мне тоже доводилось печататься в "Просторе", и это всегда было событием), актуальность тем — все это позволяло держать журнал на высокой литературной планке.
Валерий Михайлов, большой поэт и прозаик, горький философ и лирик, и сейчас живет и работает в Алма-Ате. Из "Простора" недавно ушел. Журнал продолжает свою жизнь в интернете.
Нынешним летом Валерий Федорович приезжал в Переделкино, но Дом уже был закрыт и гостей не принимал.

Валерию Михайлову
Зазвучавший в казахских степях…
Очи светлые — русича.
То ли принявший схиму монах,
То ль за родину мученик.

А перо — Иоанн Златоуст,
Да не весела летопись.
Разметалась славянская грусть
Над степными рассветами.

Но покуда Россия жива,
Слову в Лету не канути.
Прорастет, как трава-мурава,
В русском сердце и в памяти.



Сэда Вермишева

            Это имя хорошо знают и в России, и — что совершенно понятно — в Армении. Потому что Сэда Константиновна Вермишева — не просто поэт редкого замечательного таланта, она — общественный деятель, трибун, взывающий к идеалам мира, добра и справедливости. Поэзии без социальной направленности, без отражения борьбы добра и зла она не признает. Пишет ярко, напористо, каждое стихотворение — акт трагедии или размышления о судьбах страны, народа — и русского, и армянского.
Армянка, она родилась в Тифлисе, училась в Ереване. В ее родословной — княжеский род Аргутинских-Долгоруких. Прекрасно образованная, она с самого начала своей творческой деятельности уходит от интересов сугубо личных и говорит о проблемах людей, общества, осознавая огромную ответственность поэта за свою землю, свое время. Эта ее гражданская активность, боль за все беды народные, пламенные стихи — делают Сэду Вермишеву незаурядной фигурой не только литературы, но и политики. У нее множество литературных наград, она известна в Армении, в Нагорном Карабахе и, конечно, в Москве.
Стихи ее полны взрывной энергии, и пишет она их в своей, только ей присущей строфике. Вот так:

Два города,
Две вечных
Правоты…
В моей душе
Две огненные
Вспышки, —

Монументальность,
Разворот,
Домишки —
Мой Ереван…
Стихии мощь —
Москва…

Два притяженья…
И душа меж ними
Кружит,
Как мотылек,
Боясь
Присесть…

Два города,
Два имени,
Над ними —
Приподнимусь,
Чтобы сказать —
"Я есть!"

Сэда Вермишева — гражданка Армении, живущая подолгу в России, пишущая по-русски так, как иному русскому не под силу, переживает всю боль и муку и русского, и армянского народов, и говорит, и кричит от этой боли. Вся ее поэзия — обнаженный нерв, отзывающийся на события нашего неспокойного мира.

Когда нет сил
Подняться
Для полета,
Когда мне жить
Почти
Невмоготу,
Крест-накрест
Предо мной
Все двери, все ворота, —
Я говорю себе,
Что я — пехота…
А впереди лишь топи
Да болота,
Но я их все-таки
Когда-нибудь
Пройду…



* * *

Разбит наш дом.
Он превратился в прах.
Как мне срастить
Обломки прежней жизни?
Как отыскать на новых берегах
Пути к потерянной
Моей
Большой
Отчизне?
Как отыскать?
На языке каком
Окликнуть их,
Кому назвать приметы?

И я иду по снегу босиком.
Стоит зима.
И косяком к нам — беды.
Мы в измерении
Теперь живем
Другом.
А в прошлое —
Ни дрожек. Ни кареты…

Сэда Константиновна часто бывала в Переделкине. Будучи сотрудником посольства Армении, много работала как журналист, политический обозреватель. И писала стихи — эмоциональные, зовущие к мысли, действию, к противостоянию злу и несправедливости. С годами дало о себе знать здоровье, она реже выходила из номера, не появлялась на писательских собраниях. Но продолжала работать.
Лишь в последние два года Сэда живет в Армении, не приезжает в Москву. Да и приезжать, собственно, некуда. Переделкино закрыло свои двери, умолкло, затаилось и ждет, что с ним будет.
Есть у Сэды Константиновны стихотворение, обращенное к внучке Маше. И столько в нем любви и тревоги, и надежды.

…Я буду жить у Вечности
В столице,
Но в час, когда
Свиданья час
Пробьет,–
Я к вам вернусь,
Я возвращу сторицей
Все,
Чем одарила жизнь
Бессрочный мой
Полет…
Притронусь я рукой
К любимым
Лицам —
И шелк волос твоих
Мне сердце всколыхнет…
Мне в Вечности, скажу,
Без вас так плохо
Спится…
Пусть детства колыбель
Любви крылом
Качнет…

Живет в Ереване большой поэт Сэда Вермишева, горит ее пассионарное сердце, и, может быть, все же откроются высокие двери Дома творчества, и Сэда прочитает новые стихи.



Эдуард Балашов

Этот красивый задумчивый человек ко времени моего с ним знакомства уже был маститым поэтом, мэтром. Доцент кафедры творчества Литературного института, где он вел семинар поэзии, редактор отдела поэзии "Советского писателя", председатель Литературного клуба имени Рериха…
Но все эти титулы я узнала позже, а в Переделкине был Балашов-философ, который говорил о вещах необычных, близких к эзотерическому восприятию мира. Он будто пребывал в вечности, где мелочи человеческих событий теряли смысл.
И книги его, которые выходили одна за другой, обращали сознание читателя к познанию мира, к самоанализу, к постижению истины. Поиск духовного смысла жизни — суть его стихов. И не стихов даже, а афоризмов, двустиший, четверостиший, всегда с серьезным подтекстом. Его строки похожи на медитацию. Медитативность, созерцательность, внимание к деталям. Самобытная философия, аллегоричность, возвышенное слово.
Но эзотерика странным образом сочеталась в нем с каким-то глубоким оптимизмом. Я никогда не видела Эдуарда Владимировича расстроенным или подавленным, всегда при встрече возникала радостная улыбка и полная уверенность в том, что все будет хорошо. Причем, не то, чтобы с ним или с собеседником все будет хорошо, а вообще — с землей, с планетой и, конечно, с Россией. Это было словно какое-то глубинное знание, которое тут же передавалось слушателю. И тогда вспоминались его стихи:

Я слышу музыку весны,
Стреляющие звуки почек.
И листья пробуют на ощупь
Шуршащий воздух тишины.
Я слышу музыку дождя.
В твоей руке трепещет зонтик.
А дождь еще не дождь, а дождик,
И льнет к тебе он, как дитя.
Какая музыка — слова!
На свете песен не убудет,
Хоть шелестит о том, что будет,
И прошлогодняя трава.



Анна Гедымин

16 августа 2016-го в номере Натальи Ильиничны Арбузовой собрались немногие оставшиеся к тому времени переделкинцы — Аня Гедымин, Дина Маркова, сама хозяйка номера и я. Аня — миниатюрная хрупкая статуэтка, похожая на девочку-подростка, с детским голосом и взглядом олененка — читала свои стихи, наполненные таким творческим огнем, отлитые в такой отточенной форме, что их хотелось слушать и слушать.

Будто видела — помню об этом дне:
Говорили: "Красные входят в город".
Это предок мой на гнедом коне
Мчал за криком своим, разорвавшим ворот.
Победитель! Его не задушит лес,
Не сломают ветра, не утопят реки…
Но другой мой предок наперерез
Выходил — остаться в бою навеки.
Два врага погибли — и две строки
Родословная вносит в свои скрижали.
До сих пор сжимаю я кулаки,
Вспомнив предков — чтоб руки не так дрожали.
Я поповская правнучка и — княжна,
На конюшне прапрадед мой был запорот…
Так — о боже! — что чувствовать я должна,
Если снится мне: красные входят в город?..

Ее имя хорошо известно в литературном мире, она давно находится в когорте наставников, список наград и премий очень внушителен, но стихи ее звучат по-прежнему молодо, проникновенно и чисто. Как-то у меня сложилось стихотворение, обращенное к ее творчеству.

Возможно потому, что ночь,
ни звезд, ни фонарей туманных,
и сердцу некому помочь —
он запропал, мой ангел странный.
Должно быть, с книжицей, один —
всегда он был библиоманом —
где на обложке — Гедымин,
и чуть повыше, нежно — Анна…

В этот вечер Аня сказала тихо и обреченно: — Что ж, видно, не будет Переделкина, закроют. Мне раньше все казалось, что это невозможно, никак невозможно. А в этом году вдруг подумалось, что оно кончилось. Но жизнь-то продолжается, правда?



Дина Маркова

Дина Маркова публикуется обычно под двойной фамилией Раздольская-Маркова. Публикуется мало и редко, но ее стихи и афоризмы по-своему очень яркие и запоминающиеся. А судьба трагична, как у многих, родившихся накануне Великой Отечественной. Дине выпало страшное детство. Ей было два года, когда фашисты расстреляли еврейское гетто, расположенное на древней улице Минска — Немиге. Чудом выжившая, спасшаяся из смертельного рва, Дина на всю жизнь сохранила память о войне как о величайшей трагедии, хотя говорила и писала об этом нечасто.

Теперь, приезжая в свой город родной,
Немигу всегда обхожу стороной.
Там ужас, как прежде, сжимает мне грудь,
И слезы вскипают, и трудно вздохнуть.

И через полвека сгибаются плечи
При звуках немецкой отрывистой речи…
И вот я опять собираю в ладошки
Навек драгоценные хлебные крошки.

Три года — три круга смертельного ада.
Давно бы изгнать их из памяти надо,
Но кто же подскажет тогда молодым,
Что вновь мы на краешке бездны стоим?..

Несмотря на трагическое начало своей жизни, Дина сохранила невероятное жизнелюбие, доброту и открытое, детское восприятие мира. И выражалось это не только в ее поэзии, но и в том, как она пела. Ее часто просили петь, и она пела — и романсы, и народные русские и — особенно впечатляюще — еврейские песни. В последнее время дыхание стало сбиваться, голос убавил силу, но все равно — и сегодня поет Дина радостно, темпераментно — раздольно. Носит необычайные, экстравагантные наряды и огромные шляпы, что смотрится очень гармонично и делает ее похожей на какую-нибудь эстрадную диву. При всем при этом много работает. Работа у нее тоже необычная — дефектолог-логопед. Дети ее обожают.
В этот августовский вечер Дина была единственной, кто не впал в тоску и не оплакивал Переделкино. Она не верила в то, что Дом закроют. Не может быть — и все тут. Мы еще встретимся здесь! И все мы почти поверили в это пророчество.



Юлия Покровская

Юлию Покровскую многие знают еще по девичьей ее фамилии Сульповар. В литературе она давно, но как же мало ее книг, как редко возникает ее имя в литературной среде! В силу ли характера, лишенного амбиций, из-за жизненных ли ситуаций, но Покровская  — очень закрытый для читающей публики поэт. Не прочитанный, как надо. Недооцененный. Говорят в основном об ее переводах. Действительно, в последнее время она преимущественно переводит, и переводит великолепно — главным образом, с французского, но переводы эти в русском звучании все же, как мне кажется, скорее ее, авторские стихи. Музыкальные, звучные, совершенно замечательные, но как-то заставляющие забыть о том, иноземном авторе. Все равно видишь ее, Юлию Покровскую, с ее удивительно изящной, умной стилистикой, отточенным мастерством и глубоким раздумьем.
 В 2004 году в издательстве "Предлог" вышел сборник ее лирики "Солнечное сплетение". Похоже, единственный достаточно полный, представляющий цельный образ автора. Потом были в основном переводы. Но этот сборник — с ним можно просто долго жить, листая, читая, думая, осмысливая не только короткие, редкие по глубине стихи, но и свою собственную жизнь. Помню, как пронзило меня стихотворение, посвященное недавно ушедшим родителям.

По просеке Петровского бульвара
и в памяти моей, рука в руке,
красивая немолодая пара
гуляет со щенком на поводке.

И тени от деревьев под ногами
как бревнышки, как эфемерный мост,
между двумя оставленный мирами,
пока не встало солнце в полный рост.

Как неразлучники, и там привычно вместе —
в изнаночной потайной стороне,
откуда не доносится известий,
иначе чем в неосторожном сне.

По просеке Петровского бульвара
навстречу мне, не торопясь, идет
и избегает встречи эта пара…
Собачка рвется, лает, узнает.

Критика говорит о ней тоже очень нечасто. Вот Сергей Мнацаканян упомянул в "Литературной газете" в 2014-м году, Владимир Мощенко написал большую аналитическую статью, высоко оценил талант и мастерство автора и вздохнул по поводу отсутствия пробивных ее способностей. Но точнее всего была Татьяна Бек, которая в эссе о "Солнечном сплетении", опубликованном в "Ex Libris", отозвалась лаконично: вкус, интеллект и мудрость.
Да, стихи Юлии Покровской элитарны, они предполагают у читателя и высокую образованность, и ум, и тонкое восприятие поэзии. Но у нее есть своя аудитория, есть понимающие ее читатели.
В Переделкино Юлия Борисовна в последнее время не ездит, а раньше приезжала каждое лето, выступала там на литературных вечерах. Она была одной из трех муз, встреченных мной тогда, в первый мой август в Доме творчества. И такой я вижу ее до сих пор.



        Рада Полищук

Летом в Переделкине обычно появлялась целая творческая семья — Рада Полищук, ее муж — Александр Ефимович Кирнос и сестра Виктория. Люди пишущие, рисующие и влюбленные в Переделкино как в источник вдохновения.
Рада Полищук, известный прозаик, пишет и издает книги, которые, я думаю, не раз еще будут переиздаваться — в уже отдаленные от нас времена — везде, где сохранится историческая память библейского народа.
В школьном детстве и потом, в юности, я со слезами, со стесненным сердцем читала маленькие скромные книжки о людях таких простых и близких, что они становились почти родными, переживала их трудности, радовалась вместе с ними… Это был Шолом-Алейхем. Классик, большой писатель. И сейчас, читая Раду Полищук, я испытываю то же самое.
Колоритный язык, точность деталей, любовь к своим героям, эмоциональная напряженность — все это захватывает и заставляет поверить в реальность ее литературного мира.
Вне своих писательских занятий, "в миру", Рада кажется холодноватой, отстраненной, сдержанной. Что не мешает ей быть доброжелательной, проявлять внимание к собеседнику, даже совершенно постороннему. Находясь в клане посторонних, я приближаюсь к ней лишь тогда, когда слушаю ее удивительные рассказы — в переделкинских ли, в московских ли краях — или читаю ее исповедальные страницы.
В 2015 году вышла ее книга "За одним столом сидели". Это книга портретов, бесед, воспоминаний. В ней воздух эпохи и любовь к тем, кто был рядом. Здесь детство, родители, сестра. И еще здесь Переделкино. Она, книга, так и начинается — с раздела "Благословенное мое Переделкино". Уже тогда, два года назад, звучит некий реквием. "Я люблю Переделкино, замшелое, заброшенное, медленно, но неотвратимо, навсегда, уходящее в прошлое. Переделкино все больше и больше делается похожим на забытую всеми богадельню. Уйдут, тихо, неприметно, последние его обитатели, унесут с собой свои молодые воспоминания о бесшабашном и трагическом писательском прошлом Переделкина, о встречах, арестах, смертях, самоубийствах, курьезах, стихах, новых книгах, о только что здесь написанных прекрасных строчках о войне, о пьянках, драках, о любви… — уйдут, все это унеся с собой, последние обитатели последнего писательского приюта, и никто никогда не найдет дорогу сюда. Сомкнутся годами натоптанные тропинки, содвинут ветви деревья — и не пустят сюда чужака. Это Переделкино исчезнет навсегда. Разве что — рукописи не горят?"
Дальше возникают имена — известные, хрестоматийные, а для автора — имена друзей. Михаил Рощин — Домовой Переделкина, Лев Разгон, Семён Липкин, Михаил Козаков, Александр Ревич, Кирилл Ковальджи, Александр Городницкий, Лев Аннинский, Марк Розовский, Инна Лиснянская, и еще, и еще… Фотографии, воспоминания, размышления. Отличная мемуарная проза, пронизанная искренним чувством любви к своим персонажам. Эту книгу можно читать долго, задумываясь над каждой страницей. Документ времени. Творческий документ. Я из того же времени, и это почему-то заставляет меня тихо радоваться.
Они всегда вместе — Рада, Александр Ефимович и Вика. Виктория, Вика — художница. Александр Ефимович пишет стихи и прозу, замечательно пишет, ярко, необычно. И это творческое трио для меня неотъемлемо от Переделкина. И все еще теплится надежда — может, не кончилось Переделкино, может, встретимся там летом?..



Взгляд издали

            Среди переделкинцев были и те, кого я видела лишь издалека, знала по книгам, но личным знакомством это назвать было нельзя. В памяти остались лишь мимолетные портреты и ощущение прикосновения к настоящей поэзии.



Константин Ваншенкин

Константин Яковлевич Ваншенкин… В неизменной кепочке, спокойный, с доброй улыбкой. Откуда-то издалека, из молодости возникает голос Георга Отса — "Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново..." Легендарная песня, которой более полувека, легендарный человек. Многие из его стихов стали песнями. И ритмы его большей частью песенные, ясные. Но стихи о войне…

Земли потрескавшейся корка.
Война. Далекие года…
Мой друг мне крикнул: — Есть махорка?
А я ему: — Иди сюда!

И мы стояли у кювета,
Благословляя свой привал,
И он уже достал газету,
А я махорку доставал.

Слепил цигарку я прилежно
И чиркнул спичкой раз и два.
А он сказал мне безмятежно:
– Ты сам прикуривай сперва.

От ветра заслонясь умело,
Я отступил на шаг всего,
Но пуля, что в меня летела,
Попала в друга моего.

И он качнулся как-то зыбко,
Упал, просыпав весь табак,
И виноватая улыбка
Застыла на его губах.

И я не мог улыбку эту
Забыть в походе и в бою
И как шагали вдоль кювета
Мы с ним у жизни на краю.

Жара плыла, метель свистела,
А я забыть не смог того,
Как пуля, что в меня летела,
Попала в друга моего…

Лирические его стихи по-юношески трогательны и одновременно глубоки.

Вспыхнувшая спичка,
Венчик золотой.
Маленькая стычка
Света с темнотой.

Краткое мгновенье.
Но явилось там
Неповиновенье
Вьюгам и дождям.

Ночи все бездонней,
Но опять, смотри, —
Домик из ладоней,
С огоньком внутри.

Где на перекрестках
Мрак со всех сторон, —
Сруб из пальцев жестких
Слабо озарен.

Его литературные пометки на листках моей рукописи — как драгоценный автограф замечательной личности, замечательного поэта.



Яндекс.Метрика