Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 2, 2010 г.



Рассекающийткань – собирающий камни…
(Портрет Александра Петрушкина!)

Так случилось, что книги Александра Петрушкина приходят ко мне в прихотливом порядке, – как будто постарался опытный романист: от середины – к ближайшему итогу – и только затем в начало… Если так читать эти стихи, то в конце концов, возникает впечатление рассыпавшейся перед тобой мозаики – в хаосе разноцветных стекляшек еще угадываются очертания Картины, но вся она уже – иная, чем была: каждая стекляшка – сама по себе: и сама по себе – картина… Связи – брезжут и дышат из еще живых воспоминаний, но смутно, едва. Сквозя и проступая. И все-таки – та, прежняя, единая Картина, будто некий фантом (фантомная боль?), нечувствительно парит над беспорядком и удерживает космос в его призрачной целостности.
Удивилась совпадению своих ощущений с мыслями Ивана Андрощука, написавшего предисловие к книжке «Анатомия» (2005). Андрощук пишет о «фасеточном зрении» автора – зрении ангела и стрекозы… По-моему, очень точная метафора! Взгляд Петрушкина всегда – сверху, хотя может показаться, что он – как многие-многие (имя им – легион!) современные стихотворцы – просто блуждает среди мелочей и оторванных от сущности деталей распавшегося мира. О! в руках ангела Петрушкина – жестокий скальпель! Манера, которая в новой книге (той, что сейчас перед нами) вполне кристаллизовалась, – беспощадное рассечение привычных речевых связей. Хирургическое вмешательство в привычку, воспитанную словарями Ожегова-УшаковаШведовой… ибо каждое слово в лексиконе Петрушкина – линза, собирающая смыслы множества РАЗНЫХ словарей: попробуй-ка воспользоваться ею без специальной подготовки! Врачебное насилие над общеупотребительным синтаксисом – читатель должен работать и глазом, и «горлом», чтобы ловить гармонии, создаваемые автором… Вот этот период

пойми никто не виноват
ни в том ни в этом отвечай
из пустоты как урожай
все отражается в вине
пойми закроются глаза
а ты внутри на глубине

все против почему
ты
за?

 «горлом» читается так: пойми / никто не виноват ни в том, ни в этом / отвечай из пустоты / как урожай, все отражается в вине / пойми, закроются глаза / а ты внутри, на глубине / все против / почему ты – за?.. Логика зрения и логика «горла», вступая в конфликт, сбивают – структуралистским языком говоря – «автоматизм восприятия», и читатель, загипнотизированный одновременным действием взаимоисключающих ритмов, мучительно напрягается – постигая собственную «глубину»…

Насилие над готовой «онтологической картиной», которая здесь разбита и разбросана, и которую читатель должен теперь заново СОБРАТЬ САМ…

В общем, ангел Петрушкин – со своей иерихонскою трубой и огненным мечом в карающей деснице – заставляет читателя переживать Страшный Суд – ради его же, читателя, блага. Ради Истины-Добра-Красоты, в каковое триединство облечено на земле Царствие Небесное. Как возможно такое «собирание» – покажу на конкретном примере.

* * *

на то смиренный человек клюет ранетки
                                                                     с мертвых яблонь
засматриваясь в водный крест и в прорубь
перечеркнут за день

он пересматривал себя – пока за мышь возилась вьюга
метель себя переждала и переплавила
испуга

предвосхищенье – он входил под своды
                                                                    теплых снегопадов –
чужой еврей – степной калмык –
и большего уже не надо

на то смиренный человек пересчитал свои убытки
и Бог смотрел из всех прорех – как ленин
в первомай с открытки

он пересматривал свое: хозяйство темные дороги
никчемное но ремесло ранетки
высохшие ноги

он перемалывал себя переменял себя и льдины
вдоль черных яблонь и пруда
горелой глины

на то смиренный человек клевал свои прорехи богу
и холод говорил как смех но
по-другому

нельзя и всходит из воды как сталь сквозь овны
все тот же точный человек
ранету кровный

Кажется, пробиться к пониманию этих «буков» – свыше сил человеческих… Слишком разителен контраст между графикой (будоражащей в памяти и дантовские терцины, и даже что-то сафически-алкеевское – разницею длины стихов в строфе) и разорванным между строфами смыслом. Однако, «насекомая» форма сработана здесь инструментом Левши – виртуозного ювелира и геометра-самоучки. Человек – яблоня – прорубь… Композиционное кольцо (первая и последняя строфы) замыкает смысл в бесконечных ветвях библейских ассоциаций. Человек – смиренный, но и – точный. Он – человек, но он – и птица («клюет ранетки», которые к тому же – плоды более отвлеченных «мертвых яблонь», приобретающих тут же черты конкретных сибирских дичков, которыми зимой питаются снегири и синицы, чьи скромные трапезы оставляют на снегу следы, подобные пятнам крови… это фотографически точная, знакомая каждому сибиряку зарисовка – потому и человек – ранету кровный!). Крещенская символика. Человек – перечеркнут. Он вынужден пересматривать себя ежедневно – и в этот «пересмотр» втянуто культурное поле, вне которого современная мысль не бытует: вот они, тени прошлого и символы крестного пути. Достоевский (мне в этом «за мышь возилась вьюга» сразу почудился Свидригайлов в последнюю ночь перед самоубийством: Так смотрит перевернутое блюдце / Так по спине в постель стекает мышь…) да еще с этаким пушкинским бесовски-ироническим прищуром («испуга» – это ведь из пушкинских сказок… из «Евгения Онегина»… из гоголевских видений). Пушкинский «Памятник» сигналит нам из следующей же строфы – «другом степей» калмыком, – и тут же рядом – и «чужой еврей» (Маркс?), и Ленин с первомайской открытки. Становится понятно, что «человек – себя – пересматривающий» и есть, наверное, тот невольный «совок», каковым каждый из нас «перешел» в расхристанное постиндустриальное сегодня. Сплошные прорехи – кровавые пятна на снегу – ранетка над крещенской прорубью… Клюющий собственные раны птицечеловек. Говорит – как смех. КАК. Но это – не смех. Это – по-другому. Это – Богу. Слезы жалобы и раскаяния. И по-другому – нельзя. Таким образом – на наших глазах совершается жертвоприношение: сталь проходит «сквозь овны» – новый человек восходит из крещенской проруби, из глубины самого себя, – кровавые пятна на снегу обретают полноту мистического значения: это и плоть алого яблока, и язвы Христовы.

Перед нами – картина. Вполне в духе Филонова.
Словесная иконопись последнего (?) поколения.

 Конечно, это всего лишь моя, читательская, реконструкция. Ни в коей мере не претендую на филологическую обязательность данного текста. Но, думается, по замыслу ангела Петрушкина, примерно такая работа и должна произойти в читательском мозгу – в движении по линиям намеченных рассечений. В эти зияющие борозды (эллиптические пустоты) и должен вывалиться весь имеющийся у читателя культурный запас, чтобы разбиться вдребезги и собраться заново – в словесноживописное полотно, ради которого автор и старался. На самом деле он все время держит над ухом читателя свой ангельский камертон, и, что бы ни собрал ты у себя в голове, от главной темы не даст тебе уклониться.

Если так читать стихи Александра Петрушкина, то можно проникнуться и их нравственной энергетикой, религиозной по сути, и чувством художественной новизны (хотя традиция, к которой – явно – примыкает Петрушкин, нынче уже весьма богата).
В лучших своих работах он благодатно краток, сдержан и суггестивен (то есть без лишних усилий вводит читателя в необходимое состояние). Что вовсе не типично для представителей вышеупомянутой традиции. Подражать Петрушкину невозможно (хотя попытки не только имеются, но и в изобилии продолжаются). Читать же эту поэзию значит становиться ее соавтором. Каковых соавторов поболе и желает поэту.

Марина САВВИНЫХ



Яндекс.Метрика