Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 29 (44), 2012 г.



Юрий Беликов
Море было больше, или Нечаянный визит в Империю

 

В середине сентября в Крыму проходил Х Международный Волошинский фестиваль поэзии. В числе около 400 участников из 26 стран мира на нем читал свои стихи приехавший из Перми в Коктебель Юрий Беликов. Он привез с фестиваля лауреатский знак в номинации журнала «День и Ночь» — позолоченный земной шар, поддерживаемый человечьими ладонями. Эти заметки даже не столько о фестивале, его волнах и подводных рифах, сколько об утраченном времени, когда мы все жили в едином государстве под названием СССР.

 

РАЗРЕЗАННЫЙ КЛУБЕНЬ

 

Юрий Беликов у памятника
Максимилиану Волошину

Черного моря я не видел с 1988 года. То бишь — с прошлого века. Это было в стране, которой давно уж нет на карте. Мы сейчас уважительно называем ее Империей. Впрочем, кого ты подразумеваешь под «мы»? Недавно в передаче Андрея Малахова «Сегодня вечером» отмечали 25‑летие программы «Взгляд». И там в открытую прозвучало, что «Взгляд» был проектом, направленным на уничтожение коммунистического строя. Тем самым бывшие «взглядовцы» признались, что они работали на разрушение Империи. Единственный из участников этого ностальгического шоу — автор легендарных «600 секунд», санкт-петербуржец Александр Невзоров то ли съерничал, то ли разоткровенничался: дескать, в противовес своим московским телесобратьям он входил в 1991‑м в число заговорщиков‑гэкачепистов, пытавшихся удержать от развала страну.
Я думаю, что у «взглядовцев» нет проблем с передвижением. С тем, чтобы видеть Черное, Красное, Средиземное и прочие теплые моря. А большинство нынешнего народа России пристегнуто к своим городам и весям безвылазно. Пристегнуто экономически. Если во времена СССР можно было сесть в поезд, затем — в самолет, а из самолета — на теплоход, и этот транзит мог вполне уместиться в пространстве кошелька среднестатистического советского гражданина, то сегодня народу не до пересадок, тем паче не до прямых рейсов. Чем вам не крепостное право среди даденных прав и свобод? А если речь о наиболее близком мне русском народе, он — как разрезанный на части лопатами государственных границ и внутригосударственных ограничений картофельный клубень — сидит в разных концах лунок-ямин собственной страны и бывшей Империи.
Я, конечно, не о тех, кто ежелетне летает в Турцию и Египет. Они меня не поймут. И даже скажут, что их — подавляющее большинство. Ну, разве что — подавляющее. А не подавляющему большинству мнится, что Черного моря просто не существует в природе.
— Я вообще видела только Северный Ледовитый и Тихий океан! — вымолвила, оценив мой крымский загар, живущая по соседству поэтесса и учителка Елена Медведева. В Коктебеле я встретил своего красноярского друга, поэта-дикоросса Сергея Кузнечихина, который только в 67 лет впервые увидел Черное море. Что характерно: прибывшую на Волошинский фестиваль группу красноярцев сопровождал главный специалист их краевого министерства культуры. Для вашего же покорного слуги свидание с Черным морем могло обернуться несбыточным счастьем. Если бы…

 

РОДИНА-ВЫРУЧАЛОЧКА

 

Парапланы над
коктебельской бухтой
В адрес министерства культуры Пермского края пришло письмо за подписями президента Русского ПЕН-центра Андрея Битова и президента Фонда защиты гласности Алексея Симонова с просьбой командировать, как гласил текст, «для участия в Х Международном Волошинском фестивале известного пермского поэта и журналиста Юрия Беликова». Хоть мы и состоим в разных творческих объединениях, но помощь в продвижении этого письма оказал председатель краевой организации Союза писателей России Владимир Якушев. Однако он предупредил, что денег на министерском счету нет. «Видимо, в Перми окончательно наступили “Белые ночи”, — подумал я про получивший у нас постоянную прописку долгоиграющий мегафестиваль. Впрочем, уже хорошо, что не наградили отказом. В былые времена, при креатуре Марата Гельмана — бывших министрах культуры Мильграме да Новичкове, я бы не то, что не обратился в означенное министерство, а не обратился бы принципиально». Подождав внушительное время, смоделировал ситуацию: в Крыму наступает бархатный сезон, если в министерстве проснутся за неделю до фестиваля, я рискую вообще не приобрести билетов. Как быть? Внутренний взгляд мой обратился в сторону малой родины. Да-да, туда, где Виктор Петрович Астафьев написал свои первые рассказы. Я решил позвонить главе Чусовского муниципального района Николаю Симакову. Вообще-то таких глав я не встречал: человек целыми стихотворениями цитирует Евгения Евтушенко и Владимира Корнилова! Причем не абы красного словца, а в подтверждение своих мыслей. Просто какой-то рыцарь отечественной поэзии! При этом — с деловой хваткой. На следующий же день — ответный звонок: «Юрий Александрович, земляки вас поддержат!» Поклон — землякам. В программе Волошинского фестиваля, где обозначен мой творческий вечер, заявлено: Россия, Пермь-Чусовой.
Как я и предвидел, ближе к дате отъезда прорезались «эй, вы там, наверху!» Ангельский женский голос сообщил, что, воистину, финансы министерства культуры истощены, но ждите-де звонка из центра по реализации проектов от господина Попандопуло. Память обволокло атмосферой искрометной советской кинокомедии «Свадьба в Малиновке». Может, пермский Попандопуло совсем не похож на своего однофамильца из этого музыкального фильма, однако я тут же усомнился, что Попандопуло мне позвонит. И оказался прав — совсем впритык к фестивалю позвонила, судя по всему, его помощница. Она предложила такой головоломно-изыскательский вариант безналичной оплаты дороги, что меня мгновенно прошибла испарина. В моей трудовой книжке есть довольно экзотическая запись: главный методист по работе с художественными коллективами Нечерноземной зоны РСФСР агитпоезда ЦК ВЛКСМ «Ленинский комсомол». Я отвечал примерно за то же, за что и нынешние министерские «культуристы». И просто на минуту представил: если бы в те времена делопроизводительский маховик вращался с таким ржавым, будто позаимствованным от инопланетной посудины из картины Данелия «Кин-дза-дза», скрежетом…
— …тебя сразу бы ударили мордой о стол! — завершил набежавшую мысль мой старинный пермский друг Алексей Антонов, отвечавший в ЦК ВЛКСМ за организационную связь с агитпоездом и подведомственным ему территориям. Это — к вопросу о разрушенной Империи.

 

ТАМОЖНЮ НЕ СПОИШЬ

 

Сначала засеребрился Сиваш. Слева — в животрепещущей водной оптике. Справа — в исключительно мертвом, кристаллически-солевом воплощении. Но Сиваш — это еще не форпост Черного моря, это — аппендикс Азовского. Сравнение с аппендиксом, пожалуй, самое подходящее, потому что у Сиваша есть и второе название — Гнилое море. Открытое окно купе зачерпывает смешанный запах соли, ила и гниющих водорослей. Местами глубина Сиваша — метр-полметра. Именно это Гнилое море форсировали в 1920‑м отряды Нестора Махно, первыми ворвавшиеся в Крым, вступив в очередной и роковой для них союз с красными.
Забегая вперед, скажу: когда в Коктебеле я вошел в знаменитый Дом-музей Максимилиана Волошина, собственно, и давший сакральные имя и образ международному фестивалю поэзии, первое, что мне бросилось в глаза, — застекленная фотография Махно со штабом, на которой выпирала надпись: «Вождь кулацкого бандитизма». Заметьте: Империи давно уже нет, а на снимке — ее отпечатки пальцев. Оболганная фигура Нестора Ивановича. Там, где «кулацкого», читай — «крестьянского». Вместо «бандитизма» подставляй «недовольства, сопротивления». А что если с Империей — как с Черным морем? Для кого-то ее не существует, а для кого-то время ее окаменело и, значит, стало незыблемым? Недаром же пермский бард Евгений Матвеев поет стихи Геннадия Русакова:

 

Огромной нежности прекрасная страна
в канун раздоров, мятежей и мора
лежит, и слушает, и шепчет имена
пятнадцати столиц, как имена укора…

 

«Укор» — уже в том, что едва ли не полночи в Белгороде (Россия) и Казачьей Лопани (Украина) погранцы и таможенники шерстят пассажиров, производя пристальную проверку документов, а то и вещей. Шерстят взаимно: украинские — россиян, российские — украинцев. На обратном пути из Феодосии у нашей проводницы конфисковали энное количество крымского вина. Я стал свидетелем приглушенного разговора, где российская таможня не давала «добро»: «Разрешается провозить не более двух литров… А у вас?» — «А может (проводница), я им лицо мажу?!» Таможня: «С таким лицом имею полное право ссадить вас с поезда!..» Служба службой, но, как писал когда-то в «Контрабандистах» поэт-одессит Эдуард Багрицкий: «Ай, Черное море! Вор на воре…»
А вот и Оно. У берега — зеленовато-мутное, дальше — истемна-синее. Но — Черное. Набегающее. В Феодосии море подкатывает чуть ли не к железнодорожной насыпи. И хочется, как ребенку, вслед за Чеховым повторять: «Море было большое».

 

ЛЕСТНИЦА В НЕБО

 

Чтобы оценить природное величие коктебельской бухты, надо подняться или на Кара-Даг, или — к могиле Волошина. Кара-Даг в переводе — Черная Гора. Природа так постаралась, что, если смотреть на эту гору с набережной, явственно виден каменный профиль поэта. Кара-Даг — древнее жерло молчащего вулкана, у подножья которого и расположился Коктебель. Он как бы упирается в Кара-Даг головой, а ногами — в довольно крутое взгорье Кучук-Янышар, на чьей вершине покоится прах великого Макса. Волошин жил в Коктебеле с 1903‑го по 1932 год (дата смерти), возведя на набережной по собственному проекту двухпалубное (я не оговорился!) жилище, напоминающее корабль. Жилище, впоследствии получившее планетарное имя — Дом Поэта. Кто только не гостил здесь из русских классиков: Николай Гумилёв и Осип Мандельштам, Максим Горький и Алексей Толстой, Александр Грин и Михаил Булгаков, Марина Цветаева и Черубина де Габриак (она же Елизавета Дмитриева), Андрей Белый и Корней Чуковский… Особенно — после Революции, в Гражданскую, когда Крым стал чуть ли не мерой происходящего, чертой между числителем и знаменателем, во всяком случае — для русской интеллигенции. Если брать противоборствующие стороны, то в Доме Поэта находили укрытие и белые, и красные.
На фестивале мне подарили репринтное издание книги Волошина «Стихи о терроре», печатавшиеся как в красных, так и в белых газетах, причем — в качестве образца классовой принадлежности к той и другой стороне. Стихотворение «Гражданская война» заканчивается такими строчками:

 

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

 

Вот вам две конкретных судьбы. В Доме Поэта скрывался комиссар Бела Кун. В этом же доме находил пристанище и Осип Мандельштам, и только личное заступничество «авторитетного» Макса спасло того от неминуемого расстрела крымскими большевиками. А Бела Кун после исхода из Крыма белых стал главным на полуострове по части красного террора. Ему бы зваться Красна Кун. Директор Дома-музея Волошина Наталия Мирошниченко в послесловии к названному сборнику приводит потрясающий факт, когда Максимилиан Александрович, у которого опять-таки тот определился на постой, в виде индульгенции за предшествующее укрывательство Бела Куна, имел исключительное право вычеркнуть в расстрельных списках одну из фамилий. Одну! Какие душевные муки должен был испытывать человек, приговоренный к подобной пытке выбора? К 1932‑му году накопилось. 55‑летний мужчина могучего телосложения, исходивший окрестные горы вдоль и поперек с суковатой палкой-посохом, Волошин скончался от повторного инсульта. «… И сам себя судил», — звучит последняя строка книги «Стихи о терроре».
Второй этаж корабельного Дома Поэта устроен так, что завершается ступенчатой лестницей, обрывающейся в небе. Точно хозяин поднялся на верхнюю ступеньку и… взлетел! Я понимаю, отчего он завещал похоронить себя именно здесь — на вершине горы. Какой вид — воды и тверди, тьмы и света, растений, животных и людей — отсюда открывается! Думаю, когда-то поднявшись на это взгорье, Волошин испытал удивление Бога на шестой день творенья. Удивление делом рук своих. А может, прозорливец Макс предвидел, что на втором десятке ХХI века там, внизу, на набережной, море будет заслонено цепочкой кафешек, шашлычных и торговых палаток? Море без вида на море.

 

БУКЕТЫ ДЛЯ ПОЭТОВ

 

В Коктебеле стихи сбиваются миксером в воздухе. Ладно бы — только в тенистой ограде Дома Поэта. Нет, улица, идущая от Дома творчества писателей Украины, в охвате которого базировались многие участники фестиваля, выводит прямо к литературно-музыкальному кафе «Богдан», что на набережной. Подобно золотистым знакам на винной этикетке, у входа — увековеченный свиток имен марочных посетителей: Василий Аксёнов, Фазиль Искандер, Андрей Битов, Анатолий Приставкин, Михаил Задорнов, Григорий Поженян, Владимир Бондаренко, Виктор Пронин, Игорь Тюленев…
Именно в кафе «Богдан» проходила сходка местной милиции и здешних «авторитетов», блистательно описанная в популярном детективе Виктора Пронина «Брызги шампанского». За столиком можно нередко встретить и хозяина кафе — грозового «папу» этих мест, мастера спорта по боксу, топтавшего зоны семнадцать лет исключительно за драки и столько же выпустившего поэтических сборников, члена Союза писателей России, председателя общества возрождения культуры Коктебеля, поэта Вячеслава Ложко. Он же — Слава Коктебельский. Вот его матерая визитка:

 

Да, мы грабители, ворЫ,
Для них, меж нас, различья нету.
Мы все участники игры,
Все крутим мерзлую планету.

 

Сергей Кузнечихин и
Юрий Беликов

у могилы Волошина

Однако этот человек топтал не только зоны, но и кабинеты чиновников. Благодаря ему, в Коктебеле медленно, но верно Серебряный век борется с торгашеским: улицы поселка переименовываются: в Гумилёва, Цветаевой, Грина. Лично Вячеслав Фёдорович живет на улице Гумилёва — у самого вулкана Кара-Даг.
Гуляя по набережной, вы не минуете Люду-наяду: крепенькую, розоволицую, будто только что из парилки, в неизменном пышном венке из крымской травы с мелкими, напоминающими нечто среднее между сиренью и незабудками, соцветьями и в лиловато-оранжевом балахоне с разрезом на крутом бедре. В одной руке — корзинка, полная букетов из тех самых цветков, именуемых в смягченной транскрипции трава-едунец, в другой — один из букетов. Обмахивая им, аки веничком, причинные места преимущественно лиц мужеского полу, Люда с ходу подрифмовывает: «Покупай траву-едунец, чтоб взлетал у тебя… бубенец!» В Коктебеле всяк сверчок выживает по-своему. Но все — за счет отдыхающих. Кто разносит по пляжу рапанов и мидий, кто сдает жилье, кто содержит прогулочную яхту, кто — шашлычную, кто — туалет. Уезжают последние отдыхающие — наступает время путины. Люди семьями уходят в море, чтобы забить холодильники рыбой. Так живут всю зиму. Дождавшись мая, когда можно получить аванс с первых постояльцев, бегут в магазин за продуктами.
Ниша выживания Люды Коротиковой — мифическая трава. И в эту траву поверили приезжающие. Посему Люда — телезвезда. Выступала на российском ТВ в ток-шоу «Пусть говорят». Вспоминает: «Меня вызвал в Москву сам Малахов — и теперь входит в спальню без страхов!»
Привлеченный бойкою рифмой, возле Люды приостанавливается автор слов песенки про крокодила Гену, прибывший на фестиваль из Москвы с моложавой спутницей 79‑летний поэт Александр Тимофеевский. Мгновенно оценив ситуацию, Люда священнодействует над парой все тем же букетом: «Чтоб ты шла к нему подобру — не ходила на Едун-гору!» Тимофеевский довольнехонек: «Вот кого на фестивале бы послушать!» Он и сам не промах — на Волошинском стал одним из лауреатов специальной студенческой премии за книгу стихов «Ответ римского друга», а в недавней антологии любовной лирики «Свойства страсти», составленной Сергеем Кузнечихиным, продемонстрировал просто кладези мужской активности:

 

И у тебя одно лишь в мыслях —
Накрылся Вася!
А у меня двенадцать жизней
Еще в запасе…

 

В первый же день фестиваля нам навстречу с Кузнечихиным из гостиницы «Камелия-Кафа», словно испуганная дюймовочка, выбежала московская поэтесса Анна Гедымин: «Там приехал такой страшный человек! Ругается жуткими словами и всех обещает убить!..» Возле стойки администратора на диване лежало покрытое с головой одеялом чье-то вулканическое тело, видимо, уже извергшее всю свою лаву. Позже выяснилось: это поэт из Улан-Удэ, пишущий на русском бурят Амарсана Улзытуев. Потом меня восхитят его мощные строки, где «глаза выедало до слез / этим праведным дымом засохшей навозной лепешки». Оказывается, сей весьма образованный и оригинально мыслящий сибирский батыр не выдержал длительного перелета со своей малой родины до Симферополя, расслабился и, очутившись в месте чрезмерной концентрации пиитов, первым делом проорал: «Графоманы! Пидорасы!» А что?.. Амарсана — прямой потомок Чингисхана, как явствует из аннотации его книги «Сверхновый», выпущенной в Москве Александром Ерёменко.

 

ФРУКТЫ У ТАМБУРА

 

Люда-наяда
Поелику меня поселили с известным русским подвижником Евгением Степановым — главным редактором журнала поэзии «Дети Ра», владельцем и ведущим Интернет-студии «Диалог-ТВ», — я стал невольным свидетелем телезаписи в нашем номере бесед с участниками фестиваля. Запомнился разговор с московским автором и президентом «Биеннале поэтов» Евгением Бунимовичем, и касался он отношения представителей власти к поэтическим форумам и поддержке поэтов на местах. Степанов и Бунимович пришли к обоюдной формуле: «Они не понимают, что Россия остается сверхдержавой только в области поэзии». И здесь — никакой гиперболы. Наша страна может быть далеко не первой на политическом, экономическом и футбольном полях, однако, когда речь заходит о русской литературе и в, частности, русской поэзии, на сегодня это остается единственным неоспоримым для всего мира брендом в истрепавшемся перечне прочих. И Х-й Волошинский — лучшее тому доказательство.
Поэты из 26 стран — от Казахстана до Мозамбика, от Канады до Израиля, — съехались-слетелись в Коктебель, очевидно, оттого, что здесь, в прибрежном поселке крымского полуострова, на территории подчеркнуто суверенной Украины вот уже десятый сентябрь подряд звучит безграничный, хоть и окованный поэтическим метром, русский язык. И неслучайно на правах его носителей и творителей участники фестиваля обратились с открытым письмом к президенту Виктору Януковичу и народным депутатам Украины в защиту русского языка, который «не может быть чужим на земле Киевской Руси». Тут нет иного прочтения: когда-то Никита Хрущёв подарил Крым украинцам, а Максимилиан Волошин возвратил его пространству русской речи. Она прочнее даже Империи, канувшей в Лету и в то же время фантомно живущей в каждом из нас. Она — как Чёрное море, соединяющее разные берега и страны. И когда ты вбегаешь в коктебельскую волну, твой легкий, незримый всплеск приплюсовывается у противоположного берега. А когда едешь на последнем в этот сезон идущем из Феодосии в Россию поезде и вместе с другими пассажирами выходишь в тамбур где-нибудь в Мелитополе, где коротка стоянка, и видишь, как с отчаянием в глазах и протянутыми корзинками, в которых груши, дыни и орехи, буквально к стопам отъезжающих подбегают наперебой жители этих мест — девочки, женщины и мужчины, душа твоя сжимается от боли, и ты чувствуешь себя безнадежным римлянином, оставляющим некогда великую, а ныне безутешную Империю. И ты смотришь на свой лауреатский знак — на позолоченный земной шар, поддерживаемый ладонями, и тебе начинает казаться, что это голова человека, закрывшего ладонями глаза, чтобы не глядеть на происходящее.



Яндекс.Метрика