Главная
Издатель
Редакционный совет
Общественный совет
Редакция
О газете
О нас пишут
Свежий номер
Материалы номера
Архив номеров
Авторы
Лауреаты
Портреты поэтов
Видео
Книжная серия
Гостевая книга
Контакты
Магазин

Материалы номера № 47 (98), 2013 г.



Владимир Алейников
Новые стихи

 

МОЛЕНИЕ В НАЧАЛЕ НОЯБРЯ

От Юга, прогибавшегося книзу,
До Севера, меняющего ризу
На снежное, как в песне, серебренье,
Вынашиваем мы сердцебиенье.

Уже благодарение понятью
Осеннею шумит неблагодатью,
Единственное в истинности — право —
Проматывает прошлое на славу.

А будущее выглядит, взирая,
Поспешностей земных не выбирая,
Безмерною какою-то отрадой,
Притягивая тающей прохладой.

Да нынешнее вроде бы бесснежно,
Как вехи, простирается кромешно
Иль птахою, запутавшейся в кронах,
Угадывает век определенных.

Покладистая тройственность созвучий
С долгами расправляется не лучше,
Чем рыцари, бредущие ночами,
Чем то, что остается за плечами.
Что сброшено изношенным плащом.
Быть может, остальное нипочем —
Но свищущее хаживает нечто
Сквозь почву — да и то, что бесконечно,
Лиловую кропит осоловелость,
Почтовую крепит окаменелость, —
И вяжущая очи оголенность
Оправдывает веры непреклонность,
Покуда, не загадывая доле,
Указывает вянущее поле,
Насколько нам придется дотянуться
Да складыванью воли улыбнуться.

Листва моя, заснеженная новью!
Откликнись на живое многокровье,
Стволами направляющее соки,
Кропящее палитру подоплеки,
Годичные нанизывая кольца
На пальцы мудреца и добровольца,
Шагнувшего куда-то за ограду,
Не вышедшего попусту из сада,
Живущего движеньем да любовью,
Не выбравшего сети славословья
Из плещущего холодом разлива, —
Верни обожествление порыва.

Листва моя! Пристанище пернатых!
Как дороги приюты да пенаты!
Не солоно хлебавши, расстаемся,
Плечами ли пожмем да обернемся,
Деяний ли пожнем неправоту,
Как птицу убивают на лету,
Иль правое спасется, торжествуя, —
Поэтому-то в мире и живу я.

Помедли, примирения виола,
Усталого любимица Эола, —
Не проповеди крепче произвола,
А вычерченный сердцем разнобой,
Венозною срывающийся флейтой
В плену у непонятливости чьей-то,
У правды ли раскрытого конверта,
В корысти ли, пришедшей за тобой.
Кочующей комедией дель-арте,
Крапленой картой, скачущей в азарте,
Несчастьем, поселившимся в мансарде,
Отпугивать нас более нельзя, —
Надежда не уйдет, как Геркуланум,
С земли уж не убраться ни желанным,
Ни ранам, ни обрывистостям пряным, —
Вот здесь она — повсюду только вся!

И листья, шелестящие нам снова,
Подобны мемуарам Казановы,
Сыновьего остатки фолианта,
Облатки вопиющего таланта,
В такой же мере рознь своим собратьям,
Как сгустки роз, что надо брать и брать нам,
Покуда, зарываясь в упоенье,
Не чувствуешь превратности гниенья.

Другие же, отринуты от древа,
Убором послужили бы и деве,
С кострами подружившиеся сразу,
Отрадные для слуха и для глаза,
Повадкой обладающие скифской,
Ворвавшиеся словно бы для риска, —
И пусть себе, у моря веселея,
Жемчужная царит Пентесилея.

А есть листва, упавшая хрустящей,
Вещающей и полушелестящей, —
Не в Киеве ль, где вправе справедливо
Задуматься над летописью Клио,
Где прядают каштанами событья,
Встающие на взлете бытия,
Строками отдающие открытья,
И окна — как единая семья.

Три степи есть: плечистость Приднепровья,
Как некая пречистость полнокровья,
И та, что вправо, ближе да отложе,
А что южнее — та всего дороже, —
Копытами исхоженные к морю!
Лишь с вами я и слажу, и не спорю,
И выберу, размеренно внимая,
И выскажу, слиянье понимая.



* * *

Обвей меня, немеркнущее диво
Горящего иль хладного порыва!
Свободу прикрывающий ладонью,
О дай же мне дыханья, небосвод!
И суть волны, чудную и чалдонью,
И пористый к червленью переход!
И чмок челна прибрежного, и смыслы,
И весла, и мосты, и коромысла!

Куда вы потянулись чередою,
Крыла мои? Давно ли вы не здесь?
Привычки сохранившая поднесь,
Одета в пеплум ива над водою.
И выйдут ли, как порознь, погулять,
Покручивая спутанную прядь,
А в самом деле уж настолько близко,
Что близость их спугнет и василиска?

И уж наверно впору воскресеньям
Срезать заледенелый виноград
И свадьбами порадовать стократ,
И стол накрыт — и так ведь каждый рад
Самим очарованиям осенним!
Как ни верти, а воздух тепловат —
Черти себе кривую да любуйся,
И выйдет он, — а впрочем, не волнуйся.

Повейте, ветры, смутное сменяя,
Солому развевая и слова!
Остыла, бесконечно осеняя,
Коробящего клада синева.
Холмы к холму — так что на Палатине?
Деревья ветви тянут к Альбертине,
Чертежный Дюрер скачет, торопясь, —
И связь во всем, — и сладишь ли, скрепясь.

Сияние полуденное дай мне,
Извечный ветр, идущий по Украйне,
Отверстое вбирая и крутое,
Криничное и медом налитое,
Пусти меня к теплу и полыханью,
Дыханье мне даруй — не придыханье,
В гортани полощи — а то вращай
Судьбу в ночи — и счастье обещай!

Ты, Аквилон, закутывай в туман!
И ты, Перун, шепчи, как драгоман,
Восточную притягивая негу
По вереску, и брегу, и ночлегу!
Восстань из глубины лесов и блат,
Полнощный Пан, погонщик лунных стад,
Мычащее и мчащееся войско
Пусти на пустоту и недовольство!
Промчитесь, по-кентаврьи раздвоившись,
Все те, что вырастали, не смирившись!
Рассыпь, Церера, зерна возрожденья!
Возникни по степям, перерожденье!
Стрибог, и Лад, и Лель соломовласый,
И Аполлон, как солнце златогласый,
И ты, Любовь! — Как ни зовите вас,
Вас ветр принес — и он же вам воздаст
Хвалу свою, мое благодаренье,
И мифы, и бессмертные творенья,
И сердца свет, и слова волшебство,
И все, что жизнь, и все, что Божество.

Выветриванья, грунты и верховья,
Уступы, поймы, срез средневековья,
Закутанные волосы долины,
Где призрачные пляшут андрогины,
И гарпии, и высохшие русла,
И слава Иоанна Златоуста,
Ключи, подковы, копья и забрала,
И все, что почва с радостью вобрала,
И агнец беспокровный, и ревнитель,
И магии бескровной боронитель,
Восстаньте из незыблемого шара
Видением набега и пожара!
Пергаментною книгой потрясая,
Пройдись, эпоха, некогда босая,
Деянья наши взглядом измеряя,
Кого-то зная, чаще укоряя!

Наяды, ореады и дриады!
Не вам ли предназначить серенады?
И ты, Мирина, — где твоя могила?
У дальней Трои где-то опочила,
Ковыльные оставила светила,
Но внутренне навеки победила!
И ты, цареубийца Ахиллес, —
Покуда свет нисходит к нам с небес,
Почто сразился с нежной амазонкой? —
И ты воскресни в славе слишком тонкой!
Неси нам, Нот, волну Причерноморья
И плещущее в чашах многоборье!
Влачи нам, Эвр, хребтом спинным продольным
Рифея вздрог, изогнутый невольно!
Раскиньтесь, степи, в сретенье пришельцам,
Дары готовьте дням и погорельцам —
И Скифии, чье время не настало,
Несите благородные металлы!
А ты, Зефир, сомнение Европы
Удерживай до нового потопа!

Народы, простирающие руки!
Образчики серебряной феллуки,
Что отданы отъявленным волнам!
Тела, что разместились по челнам!
И то, что нас, отвергнутых, несет
На стыке гущи дикой и красот,
Открывшихся сошествием Эллады,
Верните нам внимания награды!

Уж сила, пред которою немеем,
Сторуким воскресает Бриареем;
Закопанный, как Вий, бурлачит вечер —
И чары приближаются навстречу;
Трава сухая горше птичьей трели, —
О, сколько бы поистине успели
Мы в мире этом людям принести,
Когда б звезда горела на пути!

И облако спадает, как чалма,
И всем овладевает кутерьма,
Катится, скачет, вертится, стихает, —
И мир велик, — и время отдыхает, —
Разыгрывая мнимости рефрен,
Роскошествует снова Борисфен,
Шумит вода и почва плодоносит,
И странник, заблудившийся в степях,
Хвалу благодаренья произносит —
И степь моя почиет на ветрах,
И небо расцветает навсегда,
И вечная встречается звезда.

Звезда моя! Улыбка Джиоконды!
На что мне все сокровища Голконды?
На что мне шум фортеции мирской?
Даруй мне ширь обители морской!
Мне жизнь даруй — и все мое уменье
Я вынесу тебе как просветленье
Сиянием неистового дня!
Храни меня и царствуй для меня!
В подлунном мире нет с тобою схожих!
Храни меня, как спящих и прохожих,
Как всадников, пригнувшихся ко гриве,
Как видишь ты в приливе и отливе
Чередованье месяцев и сил!
Храни, о чем не раз тебя просил!

Люби меня, Божественное око, —
Нам шествовать поистине далеко!
Ученью твоему внемлю и строю —
И вынесу страдание земное,
И выскажу светло и величаво
Твою неумолкаемую славу!
Движения даруй мне полногласье,
Любви неумаленное согласье —
И песне научи меня извечной,
И жизни, бесконечно человечной!



* * *

Стояли бы да радость доставляли
Сады, что мы кляли да прославляли
Хоромами Гаруна-аль-Рашида, —
И яблоня грустит, как Зобеида,
Пресыщенная роскошью упавшей,
Чарующие празднества купавшей, —
А нынче только в тайне сочетаний,
Широкой математике сплетений
Угадываем гордость нарастаний,
Надрывистость крутых соединений,
Окутывавших мерными плодами, —
И так вот продолжается с годами
Темнящая природы углубленность,
Несущая для нас объединенность
С корнями, семенами и величьем, —
И это называется обличьем,
Являющимся внове каждый раз,
Расценивая это как приказ, —
И что до украшения, когда
Грядою возрастают города —
И выношенный улицами клен
Стоит, меланхоличен, как Саргон,
На время отодвинутый от трона, —
И высятся столбы определенно,
Быть может, взгромоздив на провода
Каких-то птиц, неведомо куда
Сегодня собиравшихся приткнуться, —
А преданному лету не вернуться —
И в сирости, сыреющей дождем,
Мы участи всегдашней подождем,
Надвинутою шапочкою дожа
Чужое самовластие тревожа,
Защитную одежду натянув,
Невыспанные лица повернув
Туда, где до мистерий Элевсинских
Скитаний изначальных украинских,
Быть может, предостаточно, — пока
Указываем их издалека, —
Лежат плоды, в ладони прыщет Бахус, —
И ноября не превзойти нам пафос.

А далее, как будто бы мы в Кноссе,
Нам головы морочит лабиринт
Да сплетни о невидимом колоссе, —
Засим о непогоде говорим,
Огонь вбираем в печи, чтоб согреться,
Котенок в изголовье прикорнет,
А каплям бы ютиться да не спеться —
Но как же! — попадают в переплет —
И вот уже стекла страшит химера,
И вынянчить желают — для примера
Соседям за заборами — внучат, —
Заржавленные гвоздики торчат
Да колышки, где так все расцветало,
Что перестало, словно бы устало.

Тогда — читать! Мерила ноября,
Наверно, предназначены не зря
С похвальною системой обученья
Вводить, как шашни, капель превращенья
В историй ширину и долготу
Да сумерек слепую маяту —
Знать, выросли они из скороспелок, —
И скорописью двигавшихся стрелок
Мы измеряем все, что не поймем, —
И будущее нам, как водоем,
Овальное раскидывает лоно
И плещется светло и непреклонно.

Иль, может, так: влюбленности коварство
Заране обрекает на мытарство,
Зане влюбленность верою сильна
И часто разрушается она.
Тогда — вино! Фамиром ослепленным
Ты странствуешь — и грезится тебе
Участие в невидимой борьбе, —
И прозреванье станет заоконным,
Почти заокеанским, — что тогда?
Да мало ли бывает иногда
Неведомых унынью изменений! —
Надейся же на эру просветлений!

Сады в округе, машучи, стоят —
Стовратных Фив превратный вертоград,
Реки, прижатой к донцу согреванья,
Хранители и наименованья,
Окрестных парков тянущий привет.
Есть дерева — мокры и узколицы,
Поминки по исчезнувшей станице.
Что снится им? Чего уж в мире нет?
Где скрипки тельце? Стражи колоннад?
Куда убрали спрятанность оград?
Каким кустам прививку закатили
От хладного мучения зимы?
Что видим мы? И так ли видим мы?
Не с ними ль мы катили и кутили
Куда-то вдоль, в сужение ножа,
В стремленье лезвий острыми казаться?
Пора бы подобреть да разобраться —
Прижимисты они, принадлежа
Очередному кругообороту,
Сутулятся, скорбят вполоборота,
И слез у них, и преданности пропасть,
И грусть одолевают, и напасть, —
Ах, только бы до сроку не пропасть —
И смелость закругляется, как лопасть,
В отплытии невидимом бурля,
И дале устремляется в поля,
В оглохших селах пробует стучаться,
Надеяться: а может, и ночлег?
И все-то им кичиться и качаться,
Кручиниться, — и так уж целый век:
То зелены, то голы — вот и участь,
Отчаянность — а тут и неминучесть,
Цветение — а тут и опаданье,
И всякое страдание — свиданье
С раскидистою сущностью страны, —
Так будьте же весною взращены!



* * *

А там, в Москве, вахлача и чудача,
Кто очи пряча, кто и что-то знача,
Кто чутко верхоглядничая в чувстве,
Кто в чистом завираючи искусстве,
Кто чествуя, кто чувствуя, кто чая,
Чаевничая, чуя, отвечая,
Участвуя, предчувствуя, отчаясь,
С отчаянной бесчисленностью знаясь,
Знакомые живут, как в поединке, —
Да город, точно в шапке-невидимке,
Холмами да обрывками бровей
Вошел в еще один из ноябрей.

Смешно подумать — совестно усладе
Остаться независимо в накладе,
Малиновую негу миновать, —
И тащимся тогда озоровать,
И тщимся, озоруючи, увидеть,
Кого там осенило не обидеть
Нарочного влечения метель, —
Молчания скупая канитель
Объятья раскрывает недоумкам, —
И совестно поступкам, как подсумкам,
Охотничью артель отягощать, —
Мне тоже не пристало бы вещать
Из мутной кладовой благодаренья —
Но честное артачится стремленье,
Сбегает лист дорожкою садовой,
Кадильницею смотрится лиловой,
Надсадно запрокинут, небосвод, —
И кто мое участье донесет,
Водой не расплескавши по заслугам? —
Отсюда побеседую я с другом.

Коварный путь! Я, голову подняв,
Шагну в перенасыщенность дубрав,
Братанием вбирая богомольно,
Что грезится, грозится — иль невольно,
Ладони до предела оголив,
Касаюсь — и звенит прикосновенье,
И высится вовсю благословенье,
И выщербленный говор справедлив.

Я пел, покуда горло не остыло,
В надменные уверовал светила,
Метался, как невыезженный конь,
Над каверзною мнимостью погонь,
Я уши настораживал и очи,
Уста свои раскидывал охоче,
Я ведал, что нашептывала блажь,
Покуда все же душу не отдашь
За музыку раскованного чуда, —
Явившись никуда и ниоткуда,
Я мысли перестраивал и ночи,
Кочуя по-бирючьи и короче
Единственного выдоха в любви, —
Но где-нибудь неправду назови,
Чтоб, жесткая, отраде изменила, —
Нигде она меня не заменила,
Где мой язык, как огнь перерожденный,
Усваивался, непредубежденный, —
И к этому прислушайся отныне
В погоне обусловленной гордыни, —
За преданностью шага основного
Не милуйте, спеша, и остального.

Я выйду ли на улицу с тобою,
Я лето ли ловлю над головою,
Я чувство попираю ли, косясь, —
Шуми, мое прощение, заране,
Наивности назначено свиданье —
И что там нагорожено вчерась?

Я руки ли разбрасывая, гибну
Иль гимн тебе, покладистая, выгну
Дугою иль подковой — мне едино, —
И выиграем мы, непобедимы;
Устану ли — и ты со мной устанешь,
Забуду ли — а ты не перестанешь,
Не сможешь достижения увлечь,
Поскольку постижение не речь,
В сокровищницу преданности мнимой, —
И мы неподражаемо любимы.

Лета ли в голубиное ненастье
Прилаживают вести, как напасти,
Распахивают ставни и ворота —
И таянье снисходит до чего-то
Апрельского, где в судорожном гаме
Поверье просыпалось под ногами,
Несобранными снами восхищаясь,
С весомыми основами прощаясь,
Несомое, как радуги изгиб, —
И, может, потому я не погиб.

Да как мы распрощаемся с живущим?
Гнездится ли начальное в грядущем,
Покуда создается и ликует
Краса, что посвященных не минует?
Живу как обещание величья —
И редкостное вынесу отличье
Из лет моих, исхоженных повсюду,
Где мнится расставание, как Будда,
Седеющий, в себе сосредоточась,
Отринувшись, устроившись, упрочась.

О Боже! Я пытался по наитью
Отлынивать от ревности открытья —
Крыла мои не выдержали, взмыли —
И высказано было в изобилье.
Пойми меня и выскажи, что знаешь:
Ты чувствуешь — а значит,
                                  помогаешь,
Не мучь меня
   бесчувствием неверным,
Отнекиванье выкинь
                                     да обман
И в роздыхе, как радость,
                        достоверном,
Прими предубежденья
                                     талисман.

Как будто бы бушующее
                                           что-то
Взорвется над плотиною
                                    дремоты —
И город, как Венеция,
                                     уснет.
Зажги неумолкающие
                                      свечи,
Откликнись небывало
                                  и далече —
И речь тебя, пришедшего,
                                    поймет.

Участие твое не раболепно;
Сочтемся, очертаний
                                   Каналетто;
Графологи, почтение мое!
Я выиграю гравия
                               зернистость,
Я выгадаю празднества
                             ветвистость,
Целебнейшее выпью мумие.

Уже неподражаемая сфера
Хранит предубеждения примеры,
Разрыва утверждение и мера
Фемиду превратит в весовщика.
Пылай, мое над Севером и Югом
Довление! — вновь замкнут полукругом,
Главенствуя в глотании упругом
И в реве не потворствуя белугам,
Разгул берегового ветерка.

И там, в передовых, за перекатом,
За карточностью — кротостью объятым,
Предстану я, печален, бос и наг, —
И выбрось-ка попробуй из единства —
Я выправлю, как обручи, бесчинства,
Останусь разговаривать в сынах.

Нигде мое предчувствие не трогай —
Никем иль неподкупным недотрогой
Сойду на безмятежную ступень, —
Мольбами ли моими да страстями
Неискреннее вырву я когтями,
А ныне не в горячке, да и лень.

Колдунья! заговаривай да ратуй —
Где камень, камень, бел, горюч, Алатырь,
Сивиллою вещающей вздохни, —
Ну что же называем мы пространством?
Язычество в обнимку с христианством
Влачит неувядающие дни.

Мигающая судорога денег!
Кто, в сущности, вещун иль академик?
Наследники звериных профессур!
Не вами ли оставлено укором
Корням, и семенам, и осокорам
Посмешище бесшахматных фигур?

Дела не устают за городами
Выстраиваться, умничая, в гаме,
А те, кто понимающи — молчат.
Шатается ботвой по огородам,
В отчаянье общается с народом
Одно из непристроившихся чад.

Повей и ублажи меня, как может
Безбрежный ветр кружить на Криворожье
Могильниками, рытвинами, камнем, —
Наследниками ждем и привыкаем
Ценить первоначальную стихию,
Выискивать намеренья благие,
Шуметь, корявя руды по карьерам,
Воспеть, багровым будучи примером,
Степное по буграм единоземье, —
Предзимье возлагается не всеми
Венком на упрощенное решенье, —
Никто не укротит круговращенья,
Ничем предотвращенье не грозит, —
Коричневого выброса транзит
В билетах отпечатан до прощанья
Завес — и до причуд чревовещанья,
Урчания подземного желез, —
Отзывчивая тщательность небес
Подкупольным сменяется ученьем —
И жить ему всегда перемещеньем, —
И только пробираются, пыля
Рубахи, отвороты и подошвы,
Проверенные в нынешнем и прошлом
И в будущем живые тополя.

Взгляни на дочь, о диво Дионея!
Моление то глуше, то сильнее
Вынашивает веющие йоты, —
Избавь меня от призрачного грота,
Где дочь твоя голубила певца!
Постигни от начала до конца,
Прими меня, как есть, со всею верой,
Дай встречу мне с неслыханной потерей,
Дай счастье наконец-то приобресть,
Как робостью нетронутую весть,
Любви мне дай с пособницею дочью! —
Я что-то многозначное пророчу,
Веду себя как надо мне, — внемли —
И радостное рвение земли
Заступником мне будет, — неужели
Отступников отряды поредели? —
Приверженцы, как хор, меня поймут, —
Не дай мне Бог на несколько минут
Пожертвовать собою для примера
Тангейзером, в объятиях Венеры
Оставшимся до Страшного Суда, —
И пусть мое дыхание забьется,
И пусть во мне призвание зажжется,
Как Сириус — палящая звезда.



Яндекс.Метрика