Материалы номера № 6 (438), 2025 г.

Разыграешься жить между делом,
Коневского читать между строк,
оставлять на стекле запотелом
жадных пальцев бутылочный сок.

Трубку заполночь цапать из ножен...
Скоро утро — какого рожна?
Соглашаться, что ты невозможен,
и она никому не нужна.

Попадаться на слезы медички,
не взирая на вязкость крови,
параллельно к чертям на кулички
навострясь от былой визави.

Есть ли в том утешение, нет ли?
Заставляет кудрявые петли
кровяной вытворять кислород
от своих непомерных щедрот.

Бедный Ореус, крепкий орешек!
Средь лифляндских затерянных вешек —
покати мемуарным шаром…
Разговор не окончить добром.

Зло на взморье теченье речное —
и зело противленье ручное
дорассветную гонит волну…
Не получится вставить «тону!»

Невероятно много снега
на Добролюбова к утру…
Коряжма, Каргополь, Онега
звучат как песня на пиру.

Сольвычегодск, Мезень, Урдома —
теснятся в песне имена.
Литинститутского дурдома
вино важнее, чем вина.

Да и когда все это было —
тайга, колючка, лагеря?..
И предложенье очень мило,
но только делается зря.

Отчалить в северные дали,
чтоб души наши не рыдали,
к себе на родину зовет
неукротимый рифмоплет.

Но не цепляет перспектива
в края невыплаканных слез
с похмелья мылиться ретиво
и ностальгировать всерьез.

Ведь путешествовать без дела
по диким весям наобум,
где бабка в юности сидела,
не ляжет и на трезвый ум.

Вернее в пьянку точно в кокон
запрятать песенный надрыв,
где норовил Рубцов из окон
взлетать, про север позабыв.

Где воспаренье — часть печали,
которой щедро причащали
ушедшие из-за стола –
на небе важные дела.

Клубится дым по коридорам,
на кухнях парится бурда.
Поют собравшиеся хором
перед отбытьем в никуда.

Как бабка всуе завещала,
артикулируя навзрыд,
ненаказуемо начало,
но страшно пенье аонид —

куда безумней, чем бараки,
козлы, блатные, мужики…
Когда братаются до драки,
тревожить Клио не с руки.

Ведь руки заняты объятьем,
пока не вздумается братьям
сугробы выкупать в крови
любви к безумцу визави.

Приходит день в прикиде алом,
Марс оккупирует Парнас
и сокрушительным вокалом
обезоруживает враз.

Но ясен узникам созвучий
путеводитель по Руси:
как ни смущает пламень жгучий —
не верь, не бойся, не проси.

Древоподобная душа,
шумящая в окне,
переполняет не спеша
всю комнату извне,

тенями веток по углам
перетекает в кровь,
чтоб весь развеявшийся хлам
просматривался вновь.

Конечно, это в никуда —
дурной и долгий сон,
что как последняя беда
в анналы занесен.

Скреплять разъятое вчера —
сомнительная честь,
и глупо числить до утра,
что было и что есть.

И странно чистить дом бедой —
такая канитель,
что будто снова молодой
расклад  летит с петель,

и не считаются  вдали,
поникнув головой,
с опровержением земли
и лжи как таковой,

а правду тесную свою
в начальной шлют ночи,
как взнос в разбитую семью,
чьи страхи горячи,

как невеликий капитал,
смешной со всех сторон,
что в полной мере испытал
космический урон,

а может, плату за проезд
к решительной тоске
из обанкротившихся мест,
где все на волоске

и не морочится Морфей
ни против и ни за,
лишь небо тронутых кровей,
сдвигает на глаза,

лишь по мемории влечет
до вычисленных слез
там, где грядущее не в счет,
а кровь – пустой вопрос.